Глава 13: «Половина», часть 2

      До конца рабочего дня оставалось ещё часа два. Внизу продолжали работать: вода стучала о корыта, мокрые простыни хлопали за дверью, голоса служанок глохли в пару, а её, едва успевшую задеть пальцами самую грязную жилу этого места, уже возвращали наверх. На рукаве ещё держался кислый запах щёлока, под ногтем темнела розоватая кайма. — Матушка велели Вам отдохнуть, Татьяна Алексеевна, — сказала Варя, останавливаясь у дверей общей комнаты. — В первый день многие переоценивают силы.       Татьяна провела ладонью по переднику, стараясь стереть мокрое пятно, и только сильнее втерла в ткань запах железа. В общей комнате женщины сидели над работой. Иглы входили в полотно, шерсть тянулась из корзинок, у окна Александра Егоровна перебирала серые петли. Татьяна задержалась у двери на полшага, ровно настолько, чтобы увидеть: Варя, как всегда, встала спиной к стене, лакей уносил ключи в боковой коридор. — Я не привыкла к пару, — ответила Татьяна негромко и позволила себе маленькую неловкость: коснулась виска влажными пальцами. — Простите, если я только мешала. — У нас всякая помощь к месту, — Варя улыбнулась. — Только силы нужно беречь. Зато ночью хорошо спать будете.       Татьяна опустила глаза к шитью, которое ей снова положили на колени, и взяла иглу не с той стороны. Варя заметила, нагнулась, поправила иглу в её пальцах, и за эти несколько секунд Татьяна успела рассмотреть край её манжеты. На ткани не было ни одного пятна: ни щёлока, ни крови, ни розоватой воды из-под той двери. Служанки ходили по самому нутру дома и выходили оттуда чистыми. Вдовы же пачкались, путались, роняли, сбивались с петель, давились хлебом и падали на ровном месте.       У окна Александра Егоровна уронила клубок. Серые нитки покатились по полу к ногам Татьяны, но зацепились за ножку стула и образовали узел. Старуха наклонилась слишком поздно, Варя уже шагнула вперёд, но Татьяна успела поднять клубок первой и вложить его обратно в сухие, горячие пальцы. На короткое мгновение их руки соприкоснулись. Старуха ногтем царапнула по шерсти два раза и один раз — отдельно. Татьяна поправила край полотна на коленях и воткнула иглу в ткань рядом с прежним стежком. В мыслях она уже выстраивала в голове дом: прачечная, запертая комната, второй ключ у прачки, розовая вода, чёрная тесьма. — Александра Егоровна, Вы опять распускаете ряд, — сказала Варя с лёгким укором, забирая со стола ножницы прежде, чем старуха успела к ним потянуться. — Так к зиме не довяжете.       Старуха посмотрела на ножницы в Вариной руке и принялась поправлять шерсть, гоняя узел туда-сюда по нити.       Татьяна просидела над чужой вышивкой меньше четверти часа и уже дважды уколола палец. За свою долгую жизнь могла бы, пожалуй, зашить рану на человеке в движущейся карете и не попасть иглой в мясо лишний раз. Ткань лежала у неё на коленях плотная, с вытертым рисунком по краю. Нитка цеплялась за заусенец на пяльцах, игла то уходила ниже стежка, то вдруг скользила по полотну, оставляя кривую затяжку. За столом женщины сидели тихо, каждая над своей работой, но тишина эта всякий раз портилась мелким стуком: у одной вдовы упали ножницы, у другой раскаталась катушка, Александра Егоровна никак не могла продеть серую нитку в ушко и всё подносила иглу к глазам. Татьяна не выдержала, взяла у неё работу и продела нить сама. Нитка вошла сразу. Зато, когда Татьяна вернула иголку старухе, та вдруг выскользнула у неё из пальцев, упала остриём вниз и исчезла в щели между половицами. — Не ищите, — сказала Варя от двери, даже не повернув головы. — Вам другую дадут.       Татьяна смотрела на щель в полу, куда ушла игла, потом осторожно положила вышивку на стол и провела большим пальцем по уколотому месту. Капля крови выступила маленькая, густая, почти чёрная на подушечке пальца. Она убрала её о внутренний край платка, не оставляя пятна снаружи, и поднялась. Ноги после прачечной неприятно тянуло от долгого стояния, юбка липла к чулкам там, где ещё не высохла. Варя глянула на неё краем глаза. — Я, пожалуй, попрошу воды, — произнесла она негромко, беря со стола свой платок. — После прачечной во рту щёлоком отдаёт. — Вода будет к чаю, — Варя переставила корзину с одной руки на другую. — Матушка велели всем оставаться здесь до звонка.       Татьяна опустила глаза, послушно кивнула и сделала полшага к своему месту. В этот миг у дальней стены молодая вдова с красной полосой на запястье неловко поднялась, потянулась за упавшей катушкой, задела локтем миску с обрезками ниток, и весь этот мелкий сор посыпался на пол. Женщина охнула, присела, тут же запуталась подолом в ножке скамьи. Две соседки разом подались к ней, мешая друг другу руками. Варя поставила корзину на лавку, подошла быстро и так точно подхватила миску, что ни один обрезок больше не упал.       Татьяна воспользовалась суматохой, пошла к двери не торопясь, с видом женщины, которой просто душно. Она уже коснулась пальцами косяка, когда край её юбки вдруг зацепился за торчащий сучок в скамье так, что нитка треснула. Она остановилась прежде, чем ткань успела порваться, наклонилась, будто поправляет подол. Скамья скрипнула, вдова за её спиной снова охнула, и Варя уже стояла рядом. — Позвольте, — сказала Варя и присела перед ней раньше, чем Татьяна успела сама высвободить ткань.       Её пальцы легко сняли нитку с сучка без рывка или даже намёка на лишнее усилие. Служанка разгладила край юбки, но Варя нарочно задержала ткань у себя в руках на лишнюю секунду, проверяя шов. Булавка, спрятанная там после прачечной, вдруг соскользнула ниже и уколола Татьяну в ногу через чулок. Она перенесла вес на другую стопу и позволила Варе подняться первой. — Благодарю, — сказала Татьяна, чуть склонив голову. — Я такая неуклюжая последние дни после приезда. Простите меня. — Ничего страшного, госпожа Лунина.       Татьяна вернулась к столу, взяла свою работу, покрутила пяльцы в руках, словно искала лучший свет, и нарочно уронила катушку под лавку. Та должна была покатиться к двери — туда, где коридор открывался к служебной лестнице, но катушка ударилась о край чьего-то башмака, отскочила назад, прошла под столом и остановилась прямо у ног Вари. Та наклонилась и подняла её прежде, чем Татьяна успела сделать шаг. У соседки в тот же миг оборвалась нитка, у Александры Егоровны рассыпались петли. Татьяна взяла катушку из рук Вари. — У Вас ловкие руки, — сказала Татьяна, возвращая катушку в корзинку. — В прачечной это, должно быть, особенно ценно. — Всякая работа требует привычки, — ответила Варя и снова взяла свою корзину, будто та ничего не весила.       Татьяна аккуратно воткнула иглу в край полотна, проверила, как далеко от двери стоит Варя, как часто лакей проходит мимо, где на полу доска пружинит под каблуком. Потом села, положила пяльцы на колени и сделала новый стежок. Следующий сразу ушёл криво, нитка стянула ткань уродливым узлом, и из-под ногтя снова выступила капля крови. Татьяна опустила руку под стол, сжала палец платком и посмотрела на старухину потерянную иглу в щели между половицами.       Пока женщины сидели за работой, она принялась следить за руками: кто роняет, кто подхватывает, у кого нитка цепляется, у кого ножницы ложатся ровно на место. Марфа Никитична, едва Варя отвернулась, подалась к соседке и шевельнула губами. Сказать она успела, может быть, одно только слово, но тут же сухо кашлянула, схватилась за горло, и крошка хлеба, которую она держала за щекой после обеда, пошла не туда. Женщина заскребла ногтями по столу, глаза у неё налились водой, соседка поднялась помочь, задела коленом скамью, скамья ударила по столу, и корзинка с нитками опрокинулась прямо ей в подол. Варя оказалась рядом раньше всех, вложила Марфе в ладонь кружку, постучала ей между лопаток ровно два раза. — Не держите хлеб во рту, Марфа Никитична, — сказала Варя, забирая у неё платок двумя пальцами. — Матушка велели: пища только за столом, разговор только по надобности.       Марфа Никитична кивнула, ещё не отдышавшись, и потянулась было к соседке, но Варя уже положила между ними молитвенник. Татьяна опустила взгляд к собственным пяльцам и сделала вид, что занята узлом, хотя узел давно уже расправила. Лакей прошёл за дверью с подносом стаканов — стекло стояло на металле без единого дребезга, хотя доска в коридоре под ним чуть пружинила. У Александры Егоровны в это же время оборвалась шерсть, и старуха, пытаясь связать концы, уронила клубок себе под ноги. Он запутался в её же подоле.       Татьяна поднялась, чтобы помочь старухе, но, проходя мимо молодой вдовы, задела рукавом свободный конец алой нити, свисавший с её пялец. Нить натянулась сразу, тонко взвизгнула по ткани и потянула за собой иглу. Вдова успела схватить пяльцы обеими руками, но поздно — по аккуратной кайме пошла перекошенная стяжка, несколько ровных стежков съехали к краю, один лопнул и оставил на белом полотне косую дырочку. Женщина издала тонкий сдавленный звук, накрыла испорченное место ладонью и тут же получила от Вари взгляд. Варя сняла с пояса маленькую книжицу, провела карандашом по странице и только потом забрала пяльцы, не дав хозяйке даже вытащить иглу обратно. — Порча работы, — произнесла она негромко. — Чай сегодня без сахара. — Это я задела, — сказала Татьяна и положила ладонь на край стола, чтобы не выдать злости движением. — Вы хотели помочь, — сказала Варя. — Значит, Марфа Никитична получила наказание. Так бывает, когда каждая берётся не за своё.       Татьяна села обратно медленно, не споря. Марфа Никитична держала ладонь у горла. Александра Егоровна всё ещё пыталась освободить клубок из подола и только сильнее затягивала нитку. В комнате было достаточно женщин, чтобы поднять с пола одну вещь, дать воды другой и вытереть ткань третьей, но каждая помощь рождала новую поломку, новое наказание в Вариной книжице.       За дверью опять брякнула связка ключей. Татьяна повернула голову совсем немного, чтобы движение можно было принять за усталую рассеянность, и увидела, как лакей остановился у поворота, пропуская прачку с пустым корытом. Она шла быстро, чуть боком, потому что корыто было широкое, но ни разу не задела стену, хотя у самого угла стояла узкая табуретка с ведром. Татьяна подалась к столу, будто собиралась взять новую нитку, и нарочно уронила пяльцо с вышивкой. Оно улетело прямо под Варину туфлю. — Сегодня у Вас всё из рук валится, Татьяна Алексеевна, — сказала она и положила вышивку перед Татьяной строго посередине стола. — После прачечной руки не слушаются, — ответила Татьяна, снова взяв иглу.       Нитка на этот раз вошла в ушко сразу, но стоило ей протянуть её через ткань, как на конце образовался плотный узел.       Варя ушла к двери, и Татьяна позволила себе посмотреть на всех сразу. Женщины сидели порознь, хотя стол был общий. Между ними лежали молитвенник, корзинка с иглами и другие предметы. Вещи, назначенные для труда и смирения, лежали между людьми лучше всякой решётки. Татьяна подцепила узел ногтем, потянула, и нитка лопнула у самого полотна, оставив короткий грязноватый хвостик. Она положила испорченную нить рядом с пяльцами.       Прозвенел колокольчик. Татьяна поднялась вместе со всеми. Женщины вышли в коридор почти одновременно, каждая со своим маленьким вечерним унижением: кто-то нёс стопку штопки на проверку, кто-то — недовязанный чулок. У двери сидела Варя с книжицей на коленях. Вдовы подходили по очереди, показывали работу, и Варя отмечала карандашом строки напротив имён. У Прасковьи Семёновны она молча отрезала распустившийся край нитки и записала что-то в книжку. Александре Егоровне вернули вязание только после того, как та пересчитала вслух петли, сбившись на восьмой и начав сначала. Молоденькая Марфа Никитична забыла в комнате напёрсток — лакей принёс его ей на ладони, и Варя лишила её вечернего чая. Девушка побледнела, но спорить не стала.       Татьяна подошла последней. Варя взяла её вышивку, провела пальцем по кривому стежку, который Татьяна нарочно не исправила, и чуть подняла бровь. — Вы сегодня рассеянны, Татьяна Алексеевна. — Голова разболелась от пара. — Матушка говорят, труд лечит дурные мысли лучше отдыха.       Варя вернула ей пяльцы, но иглу забрала, опустив в жестяную коробочку у себя под локтем. В коробке уже лежали ножницы, крючки, булавки.       Женщин повели сперва к умывальной нише в конце коридора, где на узкой полке стояли жестяные тазы и кружки для воды были привязаны к ручкам короткими тесёмками. Вода в тазу быстро стала мутной, по поверхности поплыла тонкая радужная плёнка от прачечного щёлока, и розоватая грязь под ногтем на большом пальце никак не желала оттираться, только размазывалась. — Татьяна Алексеевна, не задерживайтесь, — сказала Варя из-за плеча.       Две женщины у соседней скамьи сразу выпрямились, хотя обращались не к ним. — После рукоделия проходы закрывают. Кто не успел умыться до звонка — ждёт вечерней воды.       Татьяна вытерла руки о грубое полотенце, влажное от чужих ладоней, и нарочно уронила его на пол, ближе к тому краю коридора, откуда тянуло прачечной сыростью. Полотенце свернулось тяжёлым мокрым комком прямо у её башмака. Она наклонилась за ним, поставила ладонь на стену, чтобы со стороны это выглядело усталостью, и успела увидеть через приоткрытую щель внизу лестницы только серый камень. Дальше рука Вари уже легла на полотенце. Служанка подняла его легко, стряхнула, повесила на крюк и посмотрела на мокрый подол Татьяны. — Все вещи должны быть возвращены на свои места, — произнесла Варя, поправляя край полотенца. — Матушка не любит, когда вещи валяются где попало. У нас из-за таких пустяков потом все страдают. — Простите.       Варя отступила, пропуская женщин дальше по коридору. Татьяна пошла вместе со всеми. У лестницы к прачечному крылу стоял лакей с ключами. Он держал их на ладони, пока прачка что-то говорила ему вполголоса. Длинный ключ лёг в его пальцы с первого движения, другой, плоский, он убрал за манжету, и ткань тут же закрыла металл. Татьяна повернула голову к Александре Егоровне, будто хотела поддержать старуху под локоть, но та оступилась на ровном месте, задела носком порог и схватилась за стену, случайно толкнув молодую вдову, Марфу Никитичну. Та дёрнулась и тут же опустила голову, будто столкновение тоже было её виной. Лакей повернулся на звук. — Осторожнее, Александра Егоровна, — сказал он. — На лестницы после полудня не ходят. Сами знаете.       Старуха закивала слишком быстро, всё ещё держась за стену. Татьяна тут же попыталась шагнуть к ней снова, но под подошвой тут же хрустнуло. Это была обычная угольная крошка, занесённая от печи, но звук вышел такой сухой и ломкий, что две женщины вздрогнули, а Варя сразу посмотрела вниз. Татьяна перенесла вес, но поздно: чёрная пыль уже отпечаталась на подоле. Варя, не говоря ни слова, достала из кармана маленькую щётку. — Позвольте, — сказала Варя и присела перед Татьяной.       Татьяна стояла неподвижно, пока щётка проходила по краю юбки короткими движениями. От прачечной тянуло сильнее щёлоком. Запертая комната была где-то внизу, левее общего корыта. Татьяна запомнила это ещё утро. Теперь оттуда доносился стук равномерного скобления металла о камень. Скребли медленно, с нажимом, потом полоскали, потом снова скребли. Варя поднялась и убрала щётку. — Мне неловко перед матушкой, — сказала Татьяна, чуть опуская глаза. — Я, кажется, испачкала платье сильнее, чем думала. Может быть, мне вернуться вниз и промыть край? Здесь только размажу. — Платья чистят после вечернего осмотра, — ответила Варя сразу. — Самим ходить в постирочную нельзя. Там кипяток, тяжёлые корыта и пол скользкий. Женщины после болезни часто падают. — После какой болезни?       Варя задержала руку у кармана, где лежала щётка, и только потом поправила фартук. Повисла маленькая пауза, и Татьяна уже решила, что служанка не ответит. В это время прачка внизу резко сказала кому-то «не туда», и следом по каменному желобу у стены прошёл глухой влажный звук, будто ведро мутной воды вылили не в общий слив, а в узкий боковой ход. Запах на секунду стал гуще: варёный жир и щёлок. — После всякой, — сказала наконец Варя. — Вдовий дом принимает женщин не для своеволия. Вам наверх.       Татьяна кивнула и пошла наверх вместе с остальными, но у площадки уронила платок. На этот раз не нарочно: булавка под юбкой снова съехала и больно уколола в бедро, пальцы дрогнули против её воли, платок выскользнул и попал за перила, на нижнюю ступеньку. Варя уже двинулась было за ним, но Александра Егоровна вдруг закашлялась, согнулась и обеими руками прижала к груди свою спутанную шерсть. Старуха кашляла без звука, содрогаясь всем телом, ртом, как рыба в ведре, и Марфа Никитична подалась к ней. Лакей остановил её ладонью, Варя повернулась к старухе, а Татьяна за эти несколько секунд спустилась на две ступени ниже, будто за платком, и наклонилась к самому полу.       Там, у стены, шёл сливной узкий каменный желоб. Местами он был закрыт ржавой решёткой — судя по всему, по нему тянулась мутная вода из прачечной. В пене застревали нитки, волоски, крошки серого мыла и прочий мусор от стирки. Татьяна взяла платок, но пока не спешила подниматься. Край решётки был забит мокрой тряпичной бахромой, вода собиралась перед ней маленьким дрожащим озерцом и выносила из глубины розовую взвесь. В ней блеснуло что-то круглое. Татьяна вытянула из подола припрятанную тонкую булавку, подцепила предмет через пену и прижала к платку. Металл скользнул, едва не ушёл обратно в щель, но ноготь удержал его у камня. На белой ткани осталось маленькое обручальное кольцо. — Татьяна Алексеевна, — позвала Варя сверху.       Татьяна закрыла платок ладонью и сделала вид, что поправляла подол. Кольцо в мокрой ткани легло холодным кружком к коже. На внутренней стороне что-то было выгравировано, но читать здесь она не стала — даже взглядом нельзя было выдать свою находку. Она подняла платок, прижала его к губам, как женщина, которой стало дурно от прачечного запаха, и только потом вернулась на площадку. Варя уже держала Александру Егоровну под локоть, лакей стоял рядом с водой. — Простите, — сказала Татьяна; голос пришлось сделать слабее, и это вышло даже удобнее, потому что под языком у неё стоял вкус щёлока. — Голова пошла кругом. Там внизу очень душно. — Поэтому туда и не ходят, — ответила Варя. — Пойдёмте. До ужина всем нужно привести себя в порядок.       По дороге к спальным комнатам внимание цеплялось за каждую мелочь: доска с правилами у двери, кружки на коротких шнурах у умывальника, корзинка с учтёнными иглами в руках Вари, ключ, спрятанный у лакея за манжетой. В комнате ей дали четверть часа привести себя в порядок. Варя задержалась на пороге, окинула взглядом кровать и умывальник, потом всё-таки вышла. Когда шаги стихли, Татьяна развернула платок у себя на коленях, повернула кольцо камнем к ладони и большим пальцем стёрла с оправы остаток розоватой мыльной пены.       На внутренней стороне проступили две буквы и дата. Буквы были чужие, дата — недавняя. Она снова завернула кольцо, спрятала его в подгиб юбки рядом с булавкой. Под ногтем всё ещё сидела розовая грязь, а под подгибом юбки холодело кольцо женщины, которую из этого дома никто к родственникам не отправлял. Ночью Татьяна слышала за стеной её короткий, оборванный крик.       На то, чтобы привести себя в порядок перед ужином, им выделили двадцать минут. Татьяна успела смыть с рук прачечный запах только наполовину. Щёлок въелся в кожу, под ногтем всё ещё сидела розоватая полоска, а рукав платья, сколько она ни тёрла его влажным полотенцем, пах горячим жиром. В маленькой комнате было душно, потому что окно толком не открывалось. На столике лежал листок с распорядком дня: подъём, молитва, труд, молчание во время еды, вечерний осмотр, свет гасится после второго звонка. Запрещалось хранить при себе иглы, ножницы, свечи, лекарства и продукты. Запрещается разговаривать после вечерней молитвы. Внизу, другим почерком, было дописано: жалобы и просьбы подаются через матушку.       Когда весь песок осыпался, по этажу прошёл короткий звон колокольчика. Одна вдова не успела зашнуровать ботинок и вышла в коридор, придерживая юбку рукой. Лакей молча указал ей обратно в комнату, дождался, пока она закончит, и только потом снова отпер.       В столовой натопили слишком сильно, а от общего котла тянуло сладковатой разваренной брюквой. На длинном столе уже стояли миски. У Вари под рукой лежал хлеб, тонко нарезанный одинаковыми ломтями. Она сама раскладывала куски по тарелкам, следя, чтобы никто не взял второй. У стены висели часы в тёмном футляре; маятник ходил медленно, тяжело, и несколько женщин невольно поднимали глаза к нему прежде, чем потянуться за ложкой.       Перед молитвой дверь в столовую снова открылась. Директриса вошла первой. Руку её держала молодая вдова в тёмном дорожном пальто с мокрым подолом. Вторая ладонь прижимала к груди узел, перетянутый старым платком. Живот под тканью уже округлился достаточно заметно, чтобы женщины за столами сразу начали отводить глаза. Директриса остановилась посреди комнаты и мягко, почти торжественно положила ладонь вдове на локоть. — Это Дарья Сергеевна, — произнесла она. — Судьба привела её к нам в трудное время, и наш долг — окружить её заботой, терпением и тишиной, необходимой женщине перед рождением ребёнка.       Новая вдова стояла у двери растерянно, ослеплённая после улицы свечным светом. Лицо у неё было молодое, измученное дорогой, с прилипшими к вискам влажными прядями. Она попыталась улыбнуться женщинам за столом, но рот только дёрнулся в одну сторону, когда директриса бережно сняла у неё с плеч мокрый платок. Директриса не поторопила её — она наклонилась, сама освободила пуговицу у горла, сняла с плеч мокрый платок и задержала единственный глаз на том месте, где под тёмной тканью ребёнок сидел в чужой беспомощной плоти.       Директриса поправила складку пальто у живота двумя пальцами. Дарья Сергеевна потянула узел обратно, прикрываясь, но старуха мягко отвела её руку вниз. Татьяна увидела, как под тонкой шерстью едва заметно качнулось что-то живое, и ложка у неё скользнула по дну миски с таким звуком, что соседка вздрогнула. Перед директрисой стояло тёплое тело, держащее внутри второй кусок жизни. Закрытая оболочка, которую пока кормили, укладывали, берегли от сквозняка, чтобы мясо было слаще.       Беременная. В этом доме с запертыми дверями и женщинами, которые переставали возвращаться к столу. Взгляд сам скользнул к животу Дарьи Сергеевны. У Татьяны внутри неприятно, резко потянуло воспоминанием — сырой простынёй, горячкой, кровью между коленей, рассказами о женщинах, которых «не смогли спасти», и тем страшным, животным знанием, что беременная всегда беззащитнее остальных. Она опустила глаза в миску раньше, чем директриса успела поймать её взгляд. — Проходите, голубушка, — сказала директриса. — Вам у нас будет спокойно. В Вашем положении женщине нужен порядок.       Беременная устало улыбнулась и кивнула. Пальцы у неё были красные от холода, суставы припухшие, а на безымянном пальце белела полоска кожи от недавно снятого кольца.       Татьяна поднялась. Стул прошёл ножками по полу с коротким скрипом, и несколько женщин сразу подняли головы, потом так же быстро уткнулись в миски. Она взяла свою миску и переставила её к краю стола, туда, где от двери тянуло холодом по полу, затем обошла лавку и остановилась подле вдовы раньше, чем директриса коснулась её локтя. — Давайте помогу, — сказала Татьяна.       Дарья Сергеевна потянула вниз край пальто, прикрывая живот, и тут же неловко опустила руку, потому что директриса всё ещё стояла рядом. Татьяна кивнула на своё прежнее место на скамейке, ближе к печи. — Садитесь там, — сказала Татьяна, чуть сдвигая свою миску и освобождая место локтем. — От двери тянет, а у печи хотя бы не так мерзко.       Директриса не возразила. Варя тем временем поставила перед Дарьей Сергеевной миску, но ложку положила не сразу: сперва посмотрела на директрису, получила едва заметный кивок и только тогда подвинула прибор к краю стола. — Татьяна Алексеевна у нас заботливая, — произнесла директриса, глядя на молодую вдову. — Это хорошо. Женщине без мягкого сердца здесь трудно.       Татьяна села ближе к краю, чтобы видеть дверь.       Беременная вдова опустилась на скамью осторожно, двумя руками придерживая живот. Она коснулась кружки, но та качнулась — вода пошла через край, теперь уже на стол. Женщина отдёрнула руки к животу. Варя молча промокнула скатерть.       Татьяна смотрела, как Дарья Сергеевна поправляет край шали на животе, как каждый раз чуть задерживает ладонь под рёбрами, когда ребёнок шевелится внутри. В какой-то момент молодая вдова подняла глаза и неловко улыбнулась ей через стол, благодарная уже просто за то, что рядом кто-то похож на живого человека. Татьяна ответила ей коротким кивком.       Молодая вдова держала ложку обеими руками, хотя суп давно остыл. Её лицо после дороги стало ещё бледнее, под глазами лежали серые полукружья, губы сохли, и она то и дело касалась живота. Перед ней, в отличие от остальных, стояла кружка молока, кусок хлеба был толще обычного, а в кашу Варя положила масла на кончике ножа. Соседка справа увидела это и сразу отвела глаза в миску. Александра Егоровна, сидевшая через одно место, пододвинула Дарье свой нетронутый хлеб, но Варя успела снять его со стола раньше, чем Дарья Сергеевна поняла, что ей предлагают. — Пища не передаётся, Александра Егоровна, — произнесла Варя, кладя чужой хлеб обратно старухе. — Матушка назначают каждой по силам.       Когда миски опустели, никто не встал. Женщины ждали, пока Варя закончит обход столов. Ложки складывали на правый край миски, хлебные крошки смахивали выданной салфеткой, кружки ставили донцем точно на тёмные круги, оставшиеся на клеёнке от прежних вечеров. — После молитвы жительниц нечётных попрошу остаться, — сказала директриса, не повышая голоса. — Помочь с уборкой столовой и кухни.       Марфа Никитична, поднимаясь, задела ногой скамью и едва не опрокинула её. Прасковья Семёновна уронила салфетку, нагнулась за ней и ударилась плечом о край стола. У Александры Егоровны развязалась тесёмка на старом ботинке, хотя ещё минуту назад она сидела крепко. — Татьяна Алексеевна, Вы с нами? — спросила одна из вдов из комнаты с нечётным номером.       Татьяна сделала к ней шаг. В этот же миг крючок на её манжете зацепился за край кружевной салфетки, оставленной у миски Дарьи. Салфетка потянулась, кружка качнулась, молоко плеснуло через край прямо на стол. Дарья Сергеевна вздрогнула и обеими руками прижала живот. За спиной Татьяны пятеро женщин из нечётных комнат остались возле своих мест, пока жительниц чётных комнат стройным рядом вели наверх. — Вы сегодня уже трудились внизу, — сказала Варя. — Матушка велели Вас беречь. — Какая честь, — ответила Татьяна. — Благодарю.       Женщин разделили перед лестницей без окрика, почти буднично. Тех, кто жил в нечётных комнатах, Варя оставила в столовой: им велели допить чай, дождаться матушки и не тревожить себя лишним хождением после ужина. Остальных повели наверх по одной стороне коридора, мимо лампы у поворота и стола с тетрадью, где лакей сверял номера комнат коротким движением пальца. Татьяна шла в хвосте вместе с Александрой Егоровной и Дарьей Сергеевной. Старуха всё ещё прихрамывала из-за разошедшейся тесёмки на ботинке, Дарья Сергеевна одной рукой держалась за перила, другой неловко собирала на груди шаль. Живот под шерстью заметно тянул ткань вперёд, и каждый шаг вверх давался ей не сразу: она ставила ногу на ступеньку, задерживалась, потом подтягивалась за поручень, будто лестница стала выше за одно это мгновение. Человечество, конечно, изобрело лестницы и тут же решило гонять по ним беременных женщин под надзором, потому что без маленького бытового садизма день пропал. Двери наверху закрывали одну за другой. Женщина входила, Варя поправляла ей шаль или подол, лакей вставлял ключ, коротко проворачивал его и шёл дальше, не поднимая глаз от связки. За каждой дверью оставался маленький звук: кашель, передвинутый стул, чья-то ладонь по дереву, быстро оборванная, когда Варя задерживалась у порога. Татьяна считала комнаты, расстояние до лестницы, положение лакея, лампу на столике и тяжёлую корзину с половиками у стены. К её комнате ещё не подошли. Александру Егоровну тоже не заперли: старуха, пользуясь тем, что тесёмка опять развязалась, присела на край сундука в коридоре и делала вид, что не может попасть концом в дырочку. Вышло у неё плохо, зато полезно. — Татьяна Алексеевна, — сказала Варя тихо, когда Татьяна остановилась рядом с Дарьей Сергеевной. — Матушка велели Вас беречь. Вам после прачечной нужен покой. — Какая честь, — ответила Татьяна. — Уже почти хочется заболеть окончательно.       Она опустилась перед Александрой Егоровной, будто помогала ей с ботинком, и успела увидеть, как последних женщин из чётных комнат повели наверх, к их комнатам. Лакей двинулся за ними со связкой ключей. Татьяна затянула тесёмку старухе, но узел развалился под пальцами. Второй узел вышел грубым, и один конец треснул. Александра Егоровна тихо ругнулась себе под нос, так живо и грязно, что в другое время Татьяна непременно бы оценила. Дарья Сергеевна возле стены вдруг согнулась, прижимая ладонь ниже живота.       Шаль съехала с плеча, и пальцы судорожно потянули ткань обратно, не попав в край. Дарья Сергеевна коротко втянула воздух, вышел низкий, задавленный стон. Лицо у неё побелело с влажной каймой у губ. Она упёрлась плечом в стену, пытаясь удержаться на ногах. Под пальцами на светлых обоях остались мокрые следы. Александра Егоровна сразу поднялась, забыв про ботинок, и подставила ей своё костлявое плечо. Варя посмотрела на живот Дарьи Сергеевны, потом на Татьяну. — Дарью Сергеевну в малую тёплую комнату, — распорядилась директриса от дверей столовой. — Александру Егоровну оставьте при ней, раз уж наша старая голубушка так волнуется. Нижние комнаты им ни к чему. — Я помогу ей дойти, — сказала Татьяна и подошла к Дарье Сергеевне раньше Вари. — Вы пойдёте в свою комнату, Татьяна Алексеевна, — ответила директриса мягко. — Вам самой нехорошо после прачечной. — Мне уже лучше. — Вот и хорошо. Значит, будете благодарны за отдых.       Директриса чуть склонила голову, показывая, что разговор окончен. Женщин из комнат с чётными номерам начали уводить наверх. В столовой остались женщины из нечётных комнат. Двери спальных комнат открывались и закрывались без суеты: вдова входила внутрь, лакей закрывал щеколду снаружи, Варя называла следующую комнату. За каждой дверью оставался маленький звук — кашель, скрип кровати, торопливые шаги к окну, — и сразу глох под замком.       Когда дошла очередь до Татьяны, коридор почти опустел. Александра Егоровна и Дарья Сергеевна оставались последними вместе с ней. — Матушка велели Вам отдыхать отдельно, Татьяна Алексеевна, — сказала Варя. — После прачечной Вам лучше полежать спокойно. — Какая честь, — ответила Татьяна.       Лакей открыл дверь её комнаты. За спиной вдруг коротко охнула Дарья Сергеевна. Она стояла у стены, одной рукой держась за шаль, другой — ниже живота. Лицо у неё стало белым. Александра Егоровна сразу подхватила её под локоть. — В тёплую комнату, — быстро сказала Варя лакею. — В конце коридора.       Татьяна взяла Дарью покрепче, второй рукой подцепила Александру Егоровну за локоть и повела их на полшага дальше тёплой комнаты, к тёмной кладовой, где днём видела корзины с чистыми половиками. — Не туда, — сказала Варя.       Татьяна обернулась к ней через плечо и, не отпуская Дарью, поставила ногу на край коврика. Тот поехал под Варину подошву, и служанка чудом не упала. Татьяне хватило этой заминки, и она толкнула плечом дверь кладовой. Та открылась с жалобным звуком, внутри пахло сухим мылом и мышиным помётом. Александра Егоровна первой поняла, что от неё требуется: шагнула внутрь, потянула Дарью за собой и прижала её к стене между корзинами, прикрывая локтем живот молодой женщины. — Татьяна Алексеевна, — голос Вари стал ниже. — Вы мешаете уходу за больной. — Ей нужен воздух, — сказала Татьяна, встав в дверях кладовой. — А у Вас в малой комнате пахнет так, что я бы там и таракана рожать не оставила.       Варя потянулась к руке Татьяны, но в этот момент Дарья Сергеевна согнулась за её спиной, и из кладовой вырвался короткий звук — сдержанная попытка втянуть воздух сквозь зубы. Варя уже была рядом. Татьяна сжала ручку крепче и толкнула дверь от себя всем телом. Та захлопнулась с такой силой, что подавилась замком.       Замок не закрылся — защёлка вошла криво, металл заел в древесине, и дверь осталась прикрытой на узкую щель. Снизу теперь послышался второй стук, затем третий, уже глуше, и чей-то голос оборвался на середине слова. Лакей повернул голову к лестнице, но Варвара не шелохнулась. — Откройте, — сказала Варя. — Вы нарушаете порядок. — Запишите, — ответила Татьяна и перехватила ручку так, чтобы Варя не видела, как плохо держит заевшая защёлка. — У Вас же книжечка.       Из кладовой Александра Егоровна вдруг подала голос: — Пошла прочь, девка. С ребёнком ей дурно, видишь, нет?       Снизу что-то упало. Через лестницу и две закрытые двери звук дошёл глухо, без формы, но за ним сразу пошёл другой — быстрый скрежет по полу, потом несколько голосов разом. Слов Татьяна не разобрала — дом съел их раньше, чем они поднялись наверх. Остался только женский сорванный звук, обрезанный почти у начала, и после него наступила тишина.       Татьяна отпустила ручку. Плечо врезалось Варе в грудь. Та отшатнулась, ударилась локтем о стену, но ключ не выпустила. Металл звякнул у самого замка. Варя тут же бросилась обратно к двери неожиданно сильно для такой сухой женщины, и Татьяне пришлось перехватить её за запястье. Ключ царапнул дерево. Изнутри снова послышался шёпот, теперь уже вперемешку с плачущим дыханием. Варя навалилась плечом на Татьяну, пытаясь просунуть руку к замку, и неожиданно больно ударила её локтем под рёбра. Татьяна схватила служанку за ворот и за затылок, резко повернула к себе, вдавила большим пальцем под челюсть и дёрнула. Шея под рукой подалась сразу, с маленьким сухим треском. Варя осела боком на корзину, передник задрался у колен, ключ выпал из пальцев и стукнулся о плинтус.       Лакей у лестницы уже бежал к ним. Он ударил неумело, но тяжело: кулак свистнул рядом с виском, задел стену, и на плечо Татьяне посыпалась известковая крошка. Она пропустила удар мимо щеки, поймала его запястье и ударила локтем в горло. Лакей захрипел, свободной рукой вцепился ей в рукав, потянул вниз. Ткань на плече разошлась по шву. Татьяна шагнула ближе, обеими руками взяла его голову и свернула вбок. Мужчина ударился спиной о стену, съехал на пол и остался сидеть криво, подбородком к воротнику. Связка ключей вывалилась из его руки на дорожку.       Татьяна подняла связку, быстро перебрала ключи и нашла тот, которым Варя пыталась открыть кладовую. Под дверью шевельнулась тень, изнутри снова послышалась молитва, теперь тише и быстрее. Татьяна приоткрыла дверь и просунула ключ в щель. — Заприте изнутри, — сказала она у самой двери. — И не выходите. Кто бы ни звал.       С той стороны ключ взяли неловко — уронили, подняли снова. Металл заскрёб в замке, когда в скважину не попали с первого раза. Татьяна подняла с пола связку ключей и повернулась к лестнице. Снизу пахло брюквой и свежей кровью.       Татьяна остановилась у лестницы. Внизу уже шумели, падали, кричали. Каждая лишняя секунда стоила кому-то жизни, но идти вслепую против хтони было глупо. Соль, железо, рябина, серебро — обычный набор против нечисти, самый универсальный. Однако бывали такие, которые не реагировали на этот список. К одной следовало идти с кровью чёрного петуха, другую выманивали именем. Татьяна прислонилась плечом к стене, глядя на мёртвого лакея, и заставила себя собрать детали: что именно она видела, что повторялось, где дом выдавал хозяина. Ей нужно было чётко понимать, с чем она имеет дело, иначе она сейчас только красиво ворвётся вниз и пополнит коллекцию мёртвых жертв.       Перед глазами быстро возникли повторяющиеся мелочи. Директриса с одним глазом. Левые ботинки отдельно от правых. Одна кружка, одна ложка, один подсвечник в комнатах. Всё здесь портилось: ключ не попадал в скважину, каблук цеплялся за ровную доску, нитка сперва мохрилась, потом садилась узлом.       Лихо.       Татьяна вытерла пальцы о юбку и перебрала связку ключей, пока металл стал скользить в ладони от пота. С Лихом в старых делах не мудрили: огонь или глаз, лучше — раскалённым железом, если удавалось подойти достаточно близко. Огонь здесь отпадал первым: запертые женщины, половики, сухие перегородки, паника, дым на улице. Потом ей пришлось бы составлять отчёт для Дружины с чудесным объяснением, отчего приют сгорел вместе с теми, кого она приехала вытаскивать. Оставался глаз. Значит, надо было добраться до директрисы, сунуть ей в лицо что-нибудь горячее и острое, а если не выйдет — тогда уже проклятый дом получит свой пожар.       Она сейчас запросто могла бы отворить щеколды и выпустить всех со второго этажа. Женщины, скорее всего, рассыпались бы по этажу, сорвались бы вниз, и чудище в столовой услышало бы их. Ещё хуже — они могли увидеть, как Татьяна одним движением ломает замок, держит на руках человека тяжелее себя, как её кожа зарастает на глазах. После такого Дружина их убрала бы. Пока был шанс ослепить тварь и вывести всех тихо, всех лучше было держать запертыми.       Татьяна спускалась медленно, держась ближе к стене, где ступени меньше скрипели под весом. Из столовой тянуло горячим мясным духом, кислой брюквой и чем-то ещё железным, от чего во рту сразу собралась слюна упыря. Она один раз за поворотом лестницы увидела край опрокинутого стола и женскую руку на полу — ладонью вверх, с зажатой в пальцах ложкой. Дальше взгляд не пустила.       Кухня была за буфетной, через узкий проход с кадками и мешками муки. Татьяна знала, что там должна быть печь. Если повезёт — с чем-нибудь железным и горячим. Она уже почти дошла до двери, когда под подошвой тихо хрустнуло. На полу лежала рассыпанная крупа. Нога уехала назад, плечо ударилось о косяк так, что в буфетной звякнули медные крышки. Татьяна застыла, прижавшись к стене. Из столовой донёсся влажный звук жевания, потом медленно, очень медленно скрипнул стул.       Она выждала несколько ударов сердца и двинулась дальше. Рука уже легла на дверь кухни, когда край рукава зацепился за гвоздь у косяка. Ткань дёрнуло назад, старый шов на плече треснул, и рукав расползся до локтя, открывая белую подкладку. Татьяна тихо выругалась сквозь зубы, вырвала ткань из гвоздя и тут же намотала болтающийся край на ладонь: другого, чем держать горячее железо, у неё всё равно не было. В этот миг за спиной, в столовой, разом стихли мелкие звуки — осталось только потрескивание лампы да влажное движение там, где Лихо продолжало есть.       Татьяна замерла у двери кухни, чувствуя, как гвоздь держит рукав за плечо. В столовой за спиной пропали почти все звуки: слышно стало как в буфетной тянется по полу медленное волочение. Она рванула руку сильнее, ткань треснула у шва, и в тот же миг из-за двери донёсся тяжёлый вдох. В кухню Татьяна вошла боком, задела бедром табурет у самого прохода, успела удержать его от падения, но локтем качнула медный ковш. Тот ударился о соседний крюк, звякнул коротко и противно. Звук прошёл по кирпичам, и в буфетной за дверью сразу перестали волочить.       Печь была раскрыта. В глубине краснели угли, по краям дров держалось синее пламя. Кочерга стояла рядом, прислонённая к кирпичу, но железо оказалось тёплым только у самого конца. Татьяна сунула её в угли и прижала ногой заслонку, чтобы та не хлопнула от сквозняка. Под подошвой тут же перекатилась сухая горошина из рассыпанного мешка, нога съехала к печному приступку, ладонь легла на горячий кирпич. Кожа обожглась, запах собственного ожога смешался с брюквой, золой и чужой кровью. За спиной дверь кухни скрипнула.       Татьяна удержала кочергу в углях ещё немного, пока кончик не стал тускло-красным. Рукав, которым она обмотала ладонь, задымился. Искра упала на подол, и ей пришлось прижать ткань бедром к столу, чтобы платье не вспыхнуло раньше нужного. В проёме уже шевелилась тень. Она дёрнула кочергу на себя, перехватила ниже, чувствуя, как жар проходит через ткань к пальцам, и пошла обратно к буфетной, осторожно ставя ноги между горохом, осколками миски и тёмными пятнами на кирпичном полу.       Она успела сделать всего несколько шагов, когда из тёмного прохода у буфетной вышел ещё один лакей — молодой, безусый, с засученными по локоть рукавами. В руке у него был кухонный нож. Он увидел кочергу, раскалённый конец, дымящийся рукав Татьяны — и всё равно пошёл на неё. Татьяна шагнула в сторону и сразу наступила на горох. Подошва уехала, плечо ударилось о косяк, раскалённый конец кочерги мазнул по собственной кисти. Кожа зашипела. Лакей успел полоснуть ножом — лезвие вошло ей под рёбра. Боль пошла внутрь узкой горячей скобой; вдох оборвался на половине, бок сам подался назад, и Татьяне пришлось вцепиться пальцами в рукоять кочерги, чтобы не отпустить её. Лихо было близко — это чувствовалось по тому, как каждое её действие портилось.       Татьяна перехватила его запястье. Рука тут же соскользнула от крови. Лакей рванулся назад, нож снова мелькнул у самого живота. Татьяна отбила его кочергой, железо ударилось о лезвие, и раскалённый конец сорвался в сторону, прожёг ей юбку у колена. Запах палёной шерсти пошёл сразу. Лакей навалился всем телом, пытаясь вжать её в стену. Он был слабее, но Лихо словно держало его за спиной обеими руками: пальцы Татьяны срывались с воротника, каблук скользил по кирпичной крошке, рукав цеплялся за дверную щеколду. Она уже почти дотянулась до его горла, когда нож снова вошёл — на этот раз в плечо, вскользь, но достаточно глубоко, чтобы рука дёрнулась сама.       Татьяна ударила его лбом в лицо. Нос у лакея хрустнул, кровь брызнула ей на щёку, хватка ослабла. Она схватила его за голову обеими руками и рванула вбок изо всех сил, пока шея наконец не поддалась с глухим треском. Лакей сразу обмяк, повис у неё на руках тяжёлым мешком. Татьяна отпихнула тело к стене, выдернула нож из собственного плеча и на секунду прижалась затылком к косяку, пережидая, пока рана затянется достаточно, чтобы снова слушалась рука.       Она шла к столовой так медленно, что собственное дыхание начало казаться ей слишком громким. Она втягивала воздух коротко, через нос, и задерживала его на каждом шаге, прежде чем перенести вес дальше. Половицы под ногами жили своей дрянной жизнью: одна молчала, другая вдруг тихо отзывалась старым скрипом, и тогда Татьяна замирала с поднятой ногой, чувствуя, как под рёбрами толкается ножевой ожог. Кочергу она держала чуть в стороне от юбки, чтобы раскалённый конец не коснулся ткани раньше времени. У самой двери голод поднялся старой телесной привычкой: дёсны налились, язык сам нашёл острый край клыка, в горле стало тесно от железного пара. За дверью лежало свежее мясо, ещё тёплое, с кровью, не успевшей остыть в досках. Тело Татьяны узнало это раньше неё. Она прижала кончик языка к нёбу, задержала вдох и только тогда толкнула дверь плечом.       По белому полотну скатерти пошла тёмная жижа, в которой каша смешалась с кровью и жиром. Ткань сразу потяжелела, потянулась вниз, забирая за собой ложки, мокрые куски хлеба и оторванную руку с тонким золотым кольцом на безымянном пальце. Кисть ударилась о ножку стула, перевернулась ладонью вверх и осталась там, в складках мокрой ткани. Каблук Татьяны поехал по крови, край стола больно вошёл ей в бедро, под ладонью на столешнице оказалось что-то мягкое и тёплое. Она скосила глаза и увидела кусок человеческого лица: щека, половина рта, седая прядь, прилипшая к коже. Глаза уже не было. Татьяна смахнула этот лоскут локтем на пол, как мокрую тряпку, подняла кочергу выше и сказала сквозь зубы: — Довольно жрать. Лопнете.       Лихо раскрыло рот, и только тогда стало видно, что человеческая пасть — лишь наружная оболочка. Челюсть ушла ниже, к самой шее, старческие губы раздвинулись, за ними темнела вторая мокрая щель. Старые дёсны жевали даже между вдохами, и в них застряли нитки ткани, волокна мяса, белёсый обрывок, похожий на варёный лук, пока Татьяна не поняла, что это сухожилие. У буфета вдруг громче остальных захрипела старуха — живая ещё, прижата боком к стулу, с чёрным платком на плечах. Она обеими руками держала собственные внутренности, вывалившиеся из распоротого живота.       Лихо рванулось к Татьяне. Оно схватило вдову за волосы, задрало ей голову назад, и шея издала короткий хруст. Ноги у женщины забились по полу, цепляя каблуками кишки и осколки фарфора. Лихо сунуло руку ей под рёбра почти по локоть, пошарило внутри с мокрым чавканьем, и вытащило сердце.       Хтонь перестала держать человеческий вид: чёрное платье пошло по швам, под тканью выпрямились слишком длинные конечности, спина выгнулась, и позвонки проступили белыми буграми под натянутой материей. Лихо вскочило на стол босыми ногами, наступило на чью-то руку. Пальцы хрустнули под пяткой, стол жалобно треснул, супницы перевернулись — смесь крови, каши, жира и кишок хлынула на пол плескучей волной. Татьяна отступила к стене, чувствуя, как волосы липнут к виску. Под ногой перекатился человеческий глаз, остановился у носка ботинка и уставился вверх мутной голубой радужкой.       Лихо прыгнуло. Стол перевернулся между ними, тела посыпались вместе с посудой. Одна мёртвая вдова упала Татьяне прямо под ноги, голова ударилась о паркет, из распоротого горла вытекла густая тёмная масса. Чудище двигалось на четвереньках, легко скользя по крови. Белые дёсны продолжали работать, пережёвывая что-то даже во время движения. Оно рыгнуло и из его рта вместе с кровью вывалился кусок человеческой печени и шлёпнулся ей на ботинок. Лихо дёрнулось назад, опрокинуло остатки стола, свечи упали в кровь и гасли одна за другой. Столовая наполнилась копотью, жирным паром и бледным светом из коридора. Всё на полу стало почти чёрным — тела, миски, хлеб, разорванные платки, чужие органы, размазанные по доскам. Среди этого, у перевёрнутого стула, нетронутым остался один прибор: нож, ложка и тарелка, поставленные ровно, с пустым местом перед ними.       Татьяна попыталась ударить, но подошва сразу скользнула по жиру, смешанному с кашей и кровью. Плечо пошло ниже, чем должно было, кулак попал в мокрый край стола, и по костяшкам разошлась тупая боль. Она всё равно бросилась второй раз, подняла кочергу в руке, но под ногой хрустнул фарфор. Под столом лежала вдова, наполовину сползшая с лавки. Её юбка намокла, прилипла к полу и собралась тяжёлой складкой у щиколотки. Татьяна шагнула через неё, но каблук попал в эту складку, ткань потянула ногу назад, а подошва в тот же миг ушла по каше и крови. Удар пошёл не туда: раскалённый конец кочерги скользнул по щеке Лиха, прожёг старушечью кожу возле повязки, но глаза не достал. Железо звякнуло, провернулось в крови и ушло под дальнюю лавку у буфета — туда, где на полу уже лежали осколки, мокрый хлеб и тёмная лужа от опрокинутой миски. Лихо наконец подняло голову. Вдова, которую оно держало, сползла на пол с мокрым тяжёлым звуком, а директриса облизнула зубы — Шустрая, — сказала она.       Татьяна рванулась к лавке за кочергой, но пальцы вошли в раскрытую грудную клетку одной из женщин, между скользкими рёбрами, в тёплую кашу лёгкого и крови. Запах ударил в рот, слюна собралась под языком — собственное тело на долю секунды отозвалось на мясо как на пищу. Татьяна выдернула руку, но поздно. Лихо оказалось рядом. Оно ударило её плечом и бедром, Татьяна врезалась спиной в стол, локоть соскочил по клеёнке, затылок ударился о край лавки, и комната стала перекошенной: печь справа, огонь слишком близко, кочерга далеко, глаз Лиха над ней.       Она попыталась поднять колено и врезать в живот, но юбка зацепилась за ножку стула. Попыталась ударить в ухо, но кисть ушла в кровь, пальцы соскользнули по мокрой щеке директрисы и сорвали только край повязки. Попыталась укусить, но Лихо придавило ей подбородок к полу, и зубы щёлкнули по пустоте. Под щекой был чужой волос, жирный, слипшийся, в него впуталась капустная жилка из ужина. Лихо навалилось сверху, коленом прижало ей бедро, одной рукой вцепилось в волосы у виска и развернуло голову к свету. Из его рта тянуло сырой кровью и тёплой зубной гнили, забившейся между старыми дёснами.       Лихо ткнулось носом к её лицу, понюхало кожу у брови, губы раздвинули ресницы, и старческая слюна потянулась тонкой нитью. Большой палец надавил под глазницу, у внутреннего угла, где кость тоньше и плоть мягче. Татьяна ударила его по руке, но удар ушёл в плечо, ногти царапнули чёрный рукав и сорвали с ткани несколько липких катышков. В следующую секунду рот Лиха сомкнулся у её глаза. Давление было хуже укуса: сначала тупой нажим под бровью, потом хруст тонкого края орбиты, потом влажный щелчок, от которого всё лицо будто провалилось внутрь. Правую половину мира разом залило красным и чёрным. Лампа на столе стала плоским пятном. Печь прыгнула ближе, хотя стояла на месте. Татьяна вцепилась в край скатерти, потянула, но скатерть только съехала с тела мёртвой вдовы и накрыла ей локоть мокрой тяжестью.       Лихо оторвалось от её лица с сытным причмокиванием. В уголке его рта блестела влага, перемешанная с кровью, на подбородке повисла тонкая белёсая нитка ткани. Оно жевало. Татьяна слышала собственную регенерацию черепом: мокрое стягивание, мелкое подрагивание мышц, слепая горячая боль, которая собирала разорванное обратно. Кровь пошла слабее. В разорённой глазнице заворочалась новая ткань, затянулась живая плёнка, край века дёрнулся. Зрение вернулось мутной, молочной полосой. Лихо перестало жевать. — Так вот ты какая, — произнесло оно и опустило руку к её лицу, проверяя.       Пальцы директрисы раздвинули влажный край зарастающего века. Татьяна дёрнулась, но Лихо прижало её голову к полу снова. Глаз ещё не видел как следует — перед ним плавали огонь, стол, тёмная масса лица старухи. Лихо провело пальцем по свежей коже у скулы, потом по ране, где мясо уже стягивалось, проверяя, сколько с Татьяны выйдет сала. — Режь — затянется, — сказала директриса. — Ешь — опять нальётся.       Татьяна плюнула ей в лицо кровью. Плевок попал на щёку, а не туда, куда она целилась. Лихо только смахнуло кровь тыльной стороной ладони и улыбнулось, демонстрируя между зубами розовый клочок десны. Оно наклонилось ближе, и Татьяна увидела в его единственном глазу своё лицо: раздавленное к полу, перепачканное, с новым, ещё мутным глазом. Кочерга оставалась у буфета, за лавкой, видная только краем загнутого конца. Татьяна скосила туда новый, ещё мутный глаз и сразу поняла, что рукой не достанет: между ней и железом лежала мёртвая женщина, под столом торчала перевёрнутая ножка стула. Лихо снова взялось за её подбородок, пачкая кожу липкими пальцами, и повернуло её лицо к свету, выбирая, с какой стороны удобнее продолжить.       Татьяна ещё раз ударила, целясь в горло, где у живого человека дыхание сразу сбилось бы в мокрый хрип. Кулак попал не туда: Лихо чуть подалось, её запястье скользнуло по крови на подбородке директрисы, костяшки ударили в край чёрного воротника, и боль пошла в руку. Она попыталась впиться ногтями в единственный глаз, но локоть увяз в складке мокрой скатерти, пальцы прошли по щеке, сдирая старческую кожу клочком. Лихо только придавило её сильнее, коленом в бедро, ладонью к полу, и вновь повернуло её лицо к себе, рассматривая свежий, мутнеющий глаз с сытым любопытством.       Под чёрной ладонью Лиха Татьяна расслабилась. Старуха наклонилась ниже, выбирая новый удобный кусок, и этого хватило. Татьяна ударила опрокинутый стул у своего бедра — он ножкой задел мёртвую руку, та качнулась и ударила Лихо по запястью. Слабый удар, но хватка на волосах ослабла на ту самую меру, за которую можно было купить ещё один вдох. Татьяна рванулась в сторону так резко, что Лихо содрало вместе с волосами узкий лоскут кожи. Скальп обожгло болью. В липких старушечьих пальцах осталась светлая прядь с белёсым клочком мяса у корней. Татьяна врезала пяткой в край стола, задев его только по касательной, но стол всё равно дёрнулся. Она откатилась к лавке, задевая плечом опрокинутые миски. Новый глаз ещё видел мутно, правый край комнаты плыл. Огонь у печи распадался на два жёлтых пятна, и ей пришлось щуриться.       Лихо за спиной засмеялось с полным ртом: — Ползёшь? — спросило оно, поднимаясь. — Ползи, голубушка. Мясо после беготни горячее.       Татьяна упёрлась локтем в пол, но он сразу ушёл в раздавленную миску. Глиняный край рассёк кожу, рана тут же начала стягиваться, но кровь успела вытечь. Рядом, на краю стола, стояла лампа с закопчённым стеклом. Пламя внутри дрожало от сквозняка, стекло было наклонено, а под ним собиралась тонкая тёмная лужица керосина. Любое действие вблизи Лиха рискует быть испорченным из-за его сил. Так может, нужно действовать наоборот? Татьяна потянулась к лампе обеими руками, пытаясь убрать огонь подальше от ткани, чтобы не загорелось. Рука дрогнула, пальцы легли на горячий металл не с той стороны. Кожа обожглась, но лампа качнулась: стекло стукнуло о подставку, и керосин выплеснулся через край прямо на сухой участок скатерти, чудом ещё не пропитанный кровью.       Она схватила салфетку, чтобы промокнуть керосин раньше, чем пламя дотянется до него. Вместо салфетки под пальцы попал край кружевной дорожки. Татьяна потянула её на себя, и дорожка поползла через весь стол, сшибая свечу за свечой. Одна погасла в миске с кровью, другая упала в хлеб, третья прокатилась к сухому подолу мёртвой вдовы и задержалась там, раздувая тонкую синюю каёмку. Татьяна отпрянула от ближайшего огонька, попыталась спасти лампу от огня, но только плечом ударила её. Стекло лопнуло, и пламя, получив керосин, поднялось сразу, жёлтым неровным языком, облизывая всё на своём пути. Жар ударил в лицо. Татьяна отползла назад, прикрывая щёку рукавом, потому что для неё огонь был ещё одной голодной пастью, желавшей сожрать её.       Лихо шагнуло к ней через тело вдовы, но вспыхнувшая дорожка задела подол чёрного платья. Старуха раздражённо дёрнула ткань, но протащила огонь дальше, к занавеси у внутренней двери. Татьяна, кашляя от керосиновой вони, схватила ближайшую свечу, чтобы потушить её о край миски, но свеча выскользнула из пальцев, ударилась о пол и покатилась под шкаф. Она метнулась было за ней, но жар от скатерти заставил её отступить. Кожа на запястье натянулась, пошла пузырями — огонь ел её, оставляя после себя испорченное мясо.       Татьяна прижала руку к груди и схватила со стола графин с водой. Струя ударила по горящему керосину. Пламя не погасло — разошлось. Огонь с сухим треском побежал по скатерти в стороны, полез вверх по занавеси, вспыхнул у ножки перевёрнутого стула. Татьяна выругалась и шарахнулась назад, сбивая загоревшийся рукав о край стола — ткань прилипла к коже, запах палёной шерсти смешался с жареным мясом и керосином. Дым уже валил под потолок, густой и жирный. У буфета было меньше огня, и она отползла туда, чувствуя, как под ладонью по полу расползается тёплая кровь. — Ты что делаешь? — голос Лиха впервые сорвался с хозяйственной ласки на сухой старушечий хрип.       Татьяна подняла на него лицо, перепачканное кровью и копотью. Новый глаз слезился, видел сквозь молочную плёнку. Единственный глаз Лиха смотрел на огонь, расползающийся по его столовой. Татьяна потянулась к очередной лампе у буфета, с намерением убрать её от занавеси. Стекло обожгло пальцы, дужка сорвалась, лампа грохнулась на пол, разбилась у ножки буфета, и огонь побежал по разлитому керосину тонкой дорожкой к сухим половикам. — Я? Пытаюсь потушить пожар!       Лихо бросилось к огню. Остатки платья волочились по крови, рот открылся, показывая красные зубы. Рука старухи потянулась к горящей занавеси. Татьяна отступила к каменной стене, прижимая обожжённую руку к животу, и пяткой задела кочергу под лавкой. Железо тихо стукнуло о ножку стула. Слуги за дверью пытались проникнуть внутрь, но дым ложился низко, забиваясь в горло и под веки, и ложилось на язык горечью.       Татьяна нагнулась к кочерге сквозь кашель, взялась за холодный конец железа и медленно подтянула его к себе по полу. Железо шло тяжело, цеплялось загнутым концом за всё на своём пути, и каждый лишний вершок давался с трудом. Раскалённый конец уже потемнел снаружи, но внутри ещё держал красный, злой жар. В дыму он проступал неровно, как уголь под тонким слоем золы. Лихо повернулось к ней от горящей занавеси, и чёрное платье на нём занялось по краю мелкой жёлтой бахромой. Старуха сбила её ладонью. Её единственный глаз снова нашёл Татьяну.       Татьяна рванула кочергу на себя, поднялась на одно колено и ударила прямо в глаз. Железо должно было войти под бровь — туда, где единственное слабое место Лиха блестело в дымном свете. Под ладонью внезапно провернулась мокрая рукоять, пальцы скользнули по саже и жиру, плечо ушло ниже, чем нужно, и раскалённый конец чиркнул по морщинистой щеке, оставив на ней чёрную прожжённую полосу, которая тут же зажила. Лихо ударило её в грудь обеими руками. Татьяна отлетела назад, врезалась бедром в лавку, и новая боль пошла по боку вместе с треском дерева под спиной. — В глаз метишь, — сказала директриса, голос у неё осип от дыма. — Все туда метят. Умные какие.       Татьяна снова поднялась. Кожа на ладони вспухла от ожога, сажа въелась в трещины. Пальцы сомкнулись на кочерге крепче. Она сделала выпад снизу, целясь в глаз снова. В этот раз Лихо даже не успело отпрянуть, но под ногой Татьяны раскрошилась миска. Каблук попал в глиняный осколок, щиколотка подвернулась, и весь удар сорвался в сторону. Железо вонзилось в мясистое плечо директрисы, прожгло ткань и кожу. Запахло палёной старческой плотью, но Лихо только хрипло втянуло воздух и ударило её лбом в лицо. Новый глаз вспыхнул белым, слёзы и кровь разом залили щёку. Татьяна отступила, пытаясь удержать равновесие, но позади уже горела скатерть. Пламя схватило край её платья моментально и жадно.       Она сбила огонь рукой. Ладонь вспыхнула болью, кожа на тыльной стороне пошла пузырями и тут же начала лопаться. Огонь портил ткань тела, оставлял после себя сырой красный слой, который не хотел закрываться. Татьяна прижала руку к животу, скользнула в сторону, снова подняла кочергу и на этот раз ударила почти в упор. Лихо было рядом, глаз открыт, расстояние смешное. Железо пошло прямо — и в какой-то момент рукав Татьяны, зацепился за гвоздь в перевёрнутой лавке. Рывок вышел резким, рука ушла вбок, кочерга ударила по стене у самого лица Лиха, выбила из штукатурки серую крошку и оставила на доске дымящийся след.       Лихо схватило её за горло. Пальцы у директрисы были тонкие, узловатые, но держали так крепко, что кожа под ними сразу продавилась. Татьяна ударила рукоятью по запястью, другой рукой попыталась разжать хватку. Ноготь задел мокрую морщинистую кожу, сорвал с неё полоску, но хватка не ослабла. Старуха повела её назад, шаг за шагом, к горящей скатерти. Татьяна пыталась упереться, но каждый раз под ногой оказывалось что-нибудь: чужой палец, хлеб, глиняный осколок, жирная тряпка. Лихо толкнуло её бедром, и Татьяна рухнула спиной прямо в огонь.       Платье загорелось от лопаток до талии. Ткань вспыхнула с сухим треском. Жар впился в кожу прежде, чем она успела перекатиться. Татьяна ударилась плечом о пол, выгнулась, сорвала с себя горящий край рукава вместе с куском ткани и кожи, сбила пламя о камень, но на спине уже сидела боль — тяжёлая и расплавленная. Она упёрлась здоровой ладонью в пол. Под пальцами раздавилась чья-то печень — гладкая и скользкая. Она заставила колено найти сухое место между кровью и огнём. Кочерга лежала рядом, всё ещё горячая. Лихо шло к ней через дым и опрокинутые стулья, единственный глаз мокро блестел, ни разу не мигая.       И тогда Татьяна перестала смотреть в глаз.       Каждый раз, когда она пыталась ударить точно, что-нибудь срывалось: каблук ехал по крови, мёртвая рука цепляла за щиколотку, кочерга выворачивалась в ладони, жар шёл не туда. Лихо ждало этого. Ждало аккуратного удара, прицела. Значит, бить надо было неправильно.       Она взяла кочергу ниже, почти за середину. Новый глаз слезился, правая половина комнаты плыла в дыму, спина горела так, что платье липло к коже. Лихо уже подалось к ней, уверенное, что следующая попытка опять пойдёт в глаз и опять сорвётся в последний миг. Татьяна же смотрела теперь не в глаз: куда угодно, только не в него и всеми силами молилась о том, чтобы не проткнуть веко. «Я целюсь куда угодно, только не в глаз. Только не в глаз».       Татьяна сделала выпад грубый, широкий, почти плохой — который Дашкевич в тренировочном зале сухо бы назвал бездарным. Татьяна рванула железо вверх обеими руками. Ожог стянул кожу на спине, колено поехало по крови, пальцы не удержали ровный нажим. Кочерга ушла выше, совсем не туда, куда Татьяна приказала телу. Раскалённый конец вошёл Лиху прямо в единственный глаз с мерзким мягким сопротивлением. Кость коротко хрустнула у края глазницы. Когда жар встретил живую ткань, раздалось влажное шипение.       Директриса забилась, обеими руками схватилась за железо. Хватала уже вслепую, пальцами по горячему металлу. Татьяна отлетела назад и ударилась спиной о ножку стола. Ожог тут же вспыхнул новой болью, из горла вырвался хрип. Она отползла от огня, таща за собой обугленный край платья. Перед ней Лихо металось между столом и печью, с кочергой, торчащей из глазницы. Оно больше не было директрисой — было только слепое, обожжённое мясо в чёрном платье.       Татьяна добежала до второго этажа. Спина горела под платьем, обугленная ткань тянула кожу при каждом шаге. Внизу всё ещё трещало и валилось. Дым поднимался вслед за ней тёплой жирной волной. Пахло керосином и мясом. Дом, столько дней державший вдов, захрипел, потерял порядок и сам стал большим запертым телом. У двери кладовой под лестницей стояла Александра Егоровна с половиком в руках. Старая, перекошенная, в одном ботинке с оборванной тесёмкой, она держала этот половик перед собой, так что походила на древнюю дворовую бабу, способную отогнать от печи и пьяного зятя, и беса, если оба полезут без спросу. — Живы? — спросила Татьяна. — А куда мы денемся, — прохрипела Александра Егоровна и отступила, пропуская её внутрь. — Эта вот чуть не свалилась, да я её посадила.       Дарья Сергеевна сидела на перевёрнутой корзине, обеими руками обнимала живот и пыталась дышать через угол платка. Лицо у неё было белым от дыма, на виске прилипла мокрая прядь, но глаза держались на Татьяне цепко. Она увидела кровь на щеке, обожжённый рукав, спину, где платье взялось жёсткой чёрной коркой, и поднялась с корзины. — Наверху ещё женщины, — сказала Дарья Сергеевна, поправляя шаль на животе. — В чётных комнатах. — Знаю, — Татьяна провела ладонью по лицу, стирая кровь и копоть.       Татьяна вышла первой, но уже через несколько шагов стало ясно, что толку от её обычной силы сейчас мало: перед глазами плыло, дым ел горло, а спина отвечала на любое движение болью. Она могла бы сорвать дверь с петель, перебить засов одним рывком, вынести Дарью на руках через окно, но после этого живых свидетельниц осталось бы меньше, чем хотелось. Дружина умела убирать слухи. Она делала всё медленнее, по-человечески: плечом толкала заевшую дверь, рукавом хватала горячую ручку, ногой поддевала половик, чтобы не поскользнуться на мокром полу.       Вторая комната открылась с третьего толчка. За дверью сидела Марфа Никитична. В другой комнате ещё одна вдова держала подол у рта. Татьяна выдернула засов, обожгла пальцы о нагретый металл и бросила его на пол, где он тут же задымился в луже пролитой воды. — Выходите. Платки к лицу, ниже к полу, не разбредаться, — сказала она и кивнула на Александру Егоровну. — Держитесь за неё.       Старуха тут же сунула Марфе в руки мокрый половик. — На, дыши через это.       У четвёртой комнаты засов не шёл вовсе: дерево разбухло от жара, железо перекосило. Дым стлался уже ниже, цеплялся за лица, заставлял женщин сгибаться. Татьяна упёрлась плечом, но боль в спине резко прошила до ребра, и она едва не сорвалась на колено. Дарья Сергеевна, закашлявшись, вдруг протянула руку к ближайшей полке, схватила тяжёлый медный подсвечник и вложила его Марфе. — Подбейте снизу, — сказала она, с трудом выговаривая слова. — Там гвоздь вышел.       Марфа ударила мимо, отбила себе ладонь. Прасковья Семёновна из второй комнаты уже подошла, отобрала подсвечник и врезала по скобе со злостью. Гвоздь вылез на полвершка, засов дёрнулся. Татьяна подцепила его обломком булавки, рванула ровно настолько, насколько могла позволить себе при свидетелях, и дверь четвёртой комнаты распахнулась. Оттуда вывалилась вдова с ожогом на предплечье — видно, пыталась тушить занавеску у себя в комнате.       Дальше они пошли цепью. Александра Егоровна впереди, потому что знала, где в коридоре половица проваливалась под ногой. Дарья Сергеевна в середине, между Марфой и Прасковьей — одна держала её под локоть, другая прикрывала живот мокрым платком от искр, как могла. Татьяна замыкала.       Из шестой комнаты выбралась женщина с рассечённой бровью и чёрными от копоти губами. Она не могла идти прямо, всё время клонилась к стене. Молодая вдова, что раньше боялась заговорить за ужином, сняла с себя шаль, скрутила её жгутом и протянула конец другим. Получилась нелепая, спасительная верёвка: каждая держалась за ткань, чтобы дым не разбросал их по коридору.       Татьяна на секунду не сразу нашла дверь восьмой комнаты. Дом трещал, осыпал их известью, плевался искрами из щелей. Женщины, которых здесь неделями учили молчать, не передавать хлеб, не помогать без разрешения, теперь распоряжались друг другом коротко и толково: «ниже голову», «не сюда, там жар», «держи её», «не отпускай платок», «дыши, дура, потом упадёшь».       На лестнице вниз нижний пролёт уже заливал дым. Перила нагрелись так, что к ним нельзя было прикасаться голой рукой. С первого этажа бил багровый свет, и в нём мелькали летящие угольки, похожие на чёрных насекомых. Татьяна повела их через боковой ход для белья, который видела ещё днём, когда лакей нёс ключи к прачечной. Дверца туда была низкая, с железной ручкой. Ручка обожгла ладонь до сырого мяса, и Татьяна открыла её локтем и плечом. Ступени были узкие, крутые, и Дарья Сергеевна не сразу решилась поставить ногу на первую. — Я не пройду, — сказала она, глядя вниз. — Пройдёте, — Александра Егоровна встала ниже на ступень. — Я хуже Вас хожу и пока не развалилась. Значит, и Вы не рассыплетесь.       Татьяна хотела взять Дарью под руку сама, но плечо дёрнулось от ожога. Молодая вдова увидела это и вдруг упрямо сдвинула подбородок. Она передала один конец шали Марфе, другой Прасковье, положила ладонь на живот и начала спускаться боком, ступень за ступенью. Женщины держали натяжение, чтобы она не сорвалась. За ними шли остальные. У кого-то начался кашель с кровью, у кого-то тлел край рукава.       У выхода во двор боковая дверь оказалась заперта на крюк и наружный засов. Крюк сняли быстро, а вот засов не поддавался: кто-то снаружи, уходя, заложил его тяжёлой железной планкой. Татьяна могла бы выбить одним ударом. Вместо этого она вцепилась в ручку, дёрнула, ещё раз, позволила дереву только скрипеть, не трещать, и повернулась к женщинам с таким лицом, будто у неё просто не хватило сил. Прасковья оглядела дверь, потом сунула сломанную ножку стула в щель у пола. — Не бейте в дверь, — прохрипела она. — Поднимайте планку. Её клинит сверху.       Три женщины навалились на стул, Александра Егоровна подсунула под него медный подсвечник, Дарья Сергеевна, побледневшая до синевы вокруг губ, держала шаль-верёвку, чтобы никто не упал назад. Татьяна встала у косяка и толкнула вместе со всеми ровно настолько, насколько можно было объяснить общей силой. Планка снаружи дёрнулась, заскрежетала, потом соскочила. Дверь распахнулась на узкую щель, из неё ударил холодный ночной воздух. Первая вдова буквально вывалилась во двор на четвереньках, вторая споткнулась о порог, третья упала рядом и тут же поползла в сторону, освобождая место.       Они выбрались все. Дарью Сергеевну вынесли почти на руках последние три шага. Александра Егоровна вышла сама и только во дворе позволила себе сесть прямо в грязь, не заботясь о юбке. Марфа кашляла, Прасковья держала обожжённую женщину за плечи. Молодая вдова всё ещё не выпускала скрученную шаль, хотя цепь уже распалась и держаться было не за что. За ними горел дом: окна второго этажа светились рваным жёлтым, из-под крыши валил дым, и где-то внутри с треском падала приютская мебель. Татьяна вышла последней, закрыла за собой дверь уже бессмысленным движением, сделала два шага от стены и остановилась. Спина не слушалась, рукав прилип к ожогу. Дарья Сергеевна протянула к ней руку, но Татьяна только подняла ладонь, останавливая её, и опустилась на мокрую землю сама, выбирая место между лужей и обломком кирпича. — Все? — спросила она. — Все, кто был наверху, — ответила Прасковья после короткого счёта, и голос у неё сорвался на последнем слове.       Татьяна кивнула. Александра Егоровна, всё ещё сидя в грязи, вдруг потянулась к Дарье Сергеевне и поправила ей шаль на животе. Дарья накрыла её руку своей и не убрала. За спиной горел приют, и женщины, которых он так старательно разъединял по комнатам, номерам и проступкам, сидели во дворе тесной, кашляющей кучкой, живые назло всем его правилам.