...

— Оклемается, - улыбнулся Франкенштейн, и хлопнув по плечу, посмотрел с интересом. Ненаучным. Чисто человеческим, если можно было так о нем сказать. Подошёл, не отводя глаза, улыбаясь ей пусто и безумно. Присел на кушетку и облокотился одной рукой на спинку кровати. Юна молча смотрела на него, понимая что по еë лицу катятся слезы. — И он оклемается, — говорит он, указывая на M-21 и подаёт каждому стаканы с водой и таблетки. В лаборатории прохладно, но когда Юна случайно соприкасается с пальцами Франкенштейна, вздрагивает от того, какие они холодные. И замечает как корчатся от горьковатого привкуса успокоительного Ик-Хан с Суйи. Они ещё не отошли от недавнего. Шинву лежит по левую руку от неё, с бледным лицом, но в целом, вполне здоровым. Даже в такой ситуации Шинву может через силу улыбаться и успокаивать одноклассников несмешными шутками. Как будто это поможет им перестать шугаться всего в этом месте. Его жизни теперь ничего не угражает, и всё благодаря стараниями их директора, сидящего сейчас напротив. У него такой вид, будто его не поколебит, если кто-то в этой комнате умрёт. И лаборатория полностью окутана тяжёлым воздухом лекарств и металлические поверхности враждебно повернуты к ним. Школьники стараются не смотреть на огромный стеклянный цилиндр физраствора с застывшим статуей, перекрученной проводами, Аджосси. Со стороны сверкающих белизной машин измерений слышится тихое померное жужжание, не раздражающее, оно даже, кажется, расслабляет, как думает Юна. "Белый цвет ухудшает состояние больных и повышает боль, поэтому больницы красят стены в другие нейтральные цвета", вычитала она однажды. И глядя на белые стены, на белый халат Директора Ли, на белые блики от его очков, Юна соглашается с этим. Но это точно не больница, она бы поняла это, больница пахнет по другому, здесь нет других врачей, и все здесь не так. Это почти внушает страх и недоверие, но Директор Ли такой же, каким она его помнит. Кроме непривычных глаз. — Вам всем не стоит меня опасаться, в жизни вообще много странных вещей, - он поворачивается и ощупывает ногу Шинву. — Поздравляю! У тебя скоро срастутся кости, Хан Шинву. — Так быстро? Вау! Он увлечен и уже не чувствует прежней нервозности, и это даёт возможность остальным облегчённо выдохнуть. Их-Хан нервно смеётся и его подхватывает Суйи. — В-вот видишь Шинву? На тебе все как на собаке заживает, — они хохочут вместе. Но Юна все равно улавливает в нем истерические нотки. Им нужно успокоиться. — Не плачь, Юна, — улыбнулся ей Директор Ли. Она даже нашла в его голосе прежние нотки доброты, словно вернувшись во времена когда она всего-то навсего подвернула ногу, неудачно бегая по лестнице, которую ей конечно же в тот же день вылечил участливый директор. Забота так и сочилась из него. Бедная, бедная Юна, присядь, выпей сока. Не бегай так больше, Юна. И не попадайся на глаза. Иначе — плохо кончишь. Сейчас она видела, как под маской скрывается совершенно иной человек. Не плохой, не хороший. Просто совершенно пустой, до дрожи эмоционально пустой человек, в котором остались, разве что, самые ранние механизмы поведения, даже не эмоции, а так. Директор не может смеяться вместе с ними. Он просто не может. Он другой. Слезы продолжали катиться по еë щекам, и она понимала на сей раз из-за чего она плачет. Ей страшно. И ей стоит опасаться.