Часть 1

      Раньше в нашем поселке было так: на шумных скутерах ездили мороженщики, как правило, молодые парни, которые подъезжали к каждому дому и громко сигналили, да так, чтобы каждый глухой старик смог услышать: мороженое приехало! Правда, почему-то долго они покупателей не ждали: посигналили три раза и уже уезжают. Поэтому мы, внуки Серго, должны были как можно быстрее пересечь большой двор нашего маленького дома и успеть отведать холодного десерта в жаркий полдень.       — А че это мороженое у тебя подтаяло? — жаловался мой мамидашвили .       — Так света ж не было! Вот и подтаяло чуток в морозилке.       — Что ты мне тут говоришь! Я только час назад был у соседей и наконец-то вытащил свою кассету из их видика: свет уже тогда и пришел!       — Так это было час назад, мороженое не успеет снова застыть за это время, это тебе не за секунду кассету из видика достать!       Чем дольше они спорили, тем больше таяло мороженое, которого, как правило, бывало только два вида: ванильное и шоколадное. С другими же вкусами раскупали очень быстро.       — Мне клубничное.       — А клубничного нет, — отвечал мороженщик.       — Тогда два шоколадных.       — Осталось только одно.       «Выбора нет» — думала я. — Мне одно шоколадное, а дедушке одно ванильное.       Вообще, дедушка часто говорил, что его любимое мороженое — ванильное. Теперь мне кажется, он так говорил, чтобы мне всегда доставалось только самое вкусное.       У дедушки я была самой младшей внучкой и самой долгожданной. Наверно, поэтому меня все так баловали. Его первенец, мой отец, долго не хотел жениться. Из-за бунтарского характера он стал необузданным ветром: долго не засиживался в одних компаниях, норовил изменить весь мир и не хотел стоять на месте.       А потом, как это бывает, по иронии судьбы он встретил мою маму, и родилась я — его маленькая девчачья копия.       И мне, как единственной дочери первенца и самой маленькой внучке, полагалось особое место — на животе у дедушки.       — Бабу , мороженое приехало! — подбегала я к дедушке и с разбегу падала на его огромный живот, на котором могла почти полностью поместиться.       — О! Это хорошо! — любил он громко восклицать и с удовольствием открывал пачку подтаявшего мороженого.       Так вышло, что по наследству нам передавались не только огромные в старости животы, но и непреодолимая любовь к сладкому. Мороженое у нас часто бывало в холодильнике, и, к моему детскому сожалению, оно всегда быстро исчезало: другие внуки Серго, их родители, мои родители и наши соседи (соседи — почти как родственники!) съедали его быстрее, чем я успевала проснуться и вспомнить о нем.       — Когда твой папа и дядя были маленькими, — начал рассказывать дедушка, пачкая свои седые усы мороженым, — мы закупались большими банками со сгущенкой и продавали их. Так эти негодяи любили проделывать снизу дырки в крышках и выпивали всю сгущенку: думали, что мы с твоей бабушкой не заметим. А мы и не замечали...       — Негодяи, — подтверждала я, а сама думала: как хитро они это затевали!       Наевшись вдоволь, дедушка любил садиться на скрипучую скамью-качели и покачиваться, наблюдая за тем, как я гоняла гусей и уток по нашему двору. Этим качелям, наверно, уже лет тридцать: они до сих пор стоят в том же месте возле нашего старого домика, только теперь одиноко скрипят под шум ветерка. Качели, на самом деле, очень узкие и жутко неудобные: я что тогда, что сейчас, задавалась вопросом: как большой дедушка на них помещался? Тем не менее, по сей день никто не позволял себе на них разваливаться — это место принадлежит только Серго бабу.       — Будешь за ними гнаться — они и на тебя нападут, — хохотал дед, смотря за гусями и удобно разместив руки на животе.       Гуси за мной не гнались, да и не так часто я любила с ними бегать: большее удовольствие мне доставляло играть с цыплятами.       Как-то мне подарили маленького серого цыпленка. Я настолько привязалась к птенчику, что не хотела с ним расставаться даже ночью. Дедушка не разрешил бы взять цыпленка в кровать, но я его и не спрашивала: если я действительно хотела получить что-то запретное, надо было обратиться к мамиде . Ее добросердечность закончилась тем, что цыпленок ночью обгадил мне всю постель.       — Ну как я могла ей запретить? — качала она головой, пока папа отмывал меня от птичьего помета. — У меня сердце заболит, если я ей откажу!       На что дедушка и папа обреченно вздыхали.       Хоть и курицы, гуси и утки мне нравились, не ко всем птицам я испытывала любовь. Вернее сказать, определенных птиц я очень боялась, а именно индюков.       Индюков у нас всего было двое, и, чтобы добраться до курятника, надо было пройти мимо вольера с этими страшными птицами. А страшными они казались из-за красноватого цвета их длинных шей. Детская фантазия не давала мне повода усомниться в том, что шеи жестоких индюков и индюшек были запачканы кровью несчастных птенцов. Видимо, я слишком много проводила время со старшими братьями, которые любили смотреть ужастики по ночам.       — Иди посмотри, снесли ли курицы яйца.       — Боюсь, бабу!       — Ишь ты, аферистка: на сварку смотреть не боишься, а в курятник зайти боишься!       — А почему нельзя на сварку смотреть?       — Чтобы глазам не было больно!       Но сколько бы я ни смотрела на сварку — больно никогда не было, поэтому с детства у меня всегда было чувство, что меня недобросовестно обманывают.       А на сварку мне приходилось смотреть часто: на дальнем участке у нас долгое время строился дом. Почему-то первый этаж так и остался недостроенным, а на втором этаже только недавно был завершен ремонт. Хоть и стены были окрашены в новый цвет, а старые лампочки заменены на люстры, все равно дом так и веял прошлым, словно впитавшимся в каждый старый шкаф, в изысканную, редко используемую фарфоровую посуду, в серебряные ложки, в скрипучую доску пола и в сломанные с длинными локонами куклы, с которыми я любила играть когда-то.       По традициям Самегрело лестница никогда не строилась внутри дома. Если объехать этот замечательный край, простирающийся от Черного моря до Абхазских гор, можно заметить, что все лестницы находятся снаружи дома. Как правило, такие лестницы были закрученными, с большими каменными ступеньками и с широким пространством между ними. Я, как маленькая девочка, очень боялась спускаться по таким ступенькам, поэтому часто я именно ползала, как неуклюжий жук.       — Папа, почему в Грузии такие лестницы? — спрашивала я.       — Просто раньше никто не знал, как поместить лестницу внутри дома, и все копировали друг у друга.       Подобное объяснение приводило меня в замешательство.       А больше всего приводило в замешательство то, как большой дедушка умудрялся подниматься по другой лестнице нашего гаража.       До моего рождения, еще когда мой отец был на войне , плохие люди подожгли наш дом. Спустя много лет я узнала, насколько была ужасная потеря: вся библиотека, которую бережно собирала моя бабушка, все картины папы, которые он создавал со времен академии, все самые старые фотографии еще до формирования Советского Союза — все пропало, превратилось в прах и страшную трагедию для всей нашей семьи. До сих пор, когда я знакомлюсь с новыми людьми из нашего края, они мне говорят, какой это был огромный, разрушительный, запоминающийся на всю жизнь пожар.       Чтобы мы могли где-то ночевать, мы оборудовали наш гараж. Вообще, наш гараж до сих пор заменяет дом (теперь там живет сестра бабушки): он очень старый, местами крыша поржавела, туалет все также находится на улице. Но, прожив уже двадцать пять лет, я так и не нашла места более уютного, чем наш маленький вместительный гараж, где жило много людей: дедушка с бабушкой, которую я не смогла увидеть, моя тетя и ее двое детей, мы с папой и мамой. И еще были люди, о которых я уже не вспомню.       Как и полагается, лестница на второй этаж была снаружи. Теперь, приезжая туда, я удивляюсь, насколько же большими были для меня ступеньки в детстве и насколько же маленькими они кажутся мне сейчас. Как же мой огромный толстый дедушка мог подниматься под ним? Как он ни разу не упал? Или все же он упал, как и я когда-то, как и мой бидзашвили , и остальные дети нашего дома…       Вообще дедушка всегда удивлял. Удивлял стойкостью, высоким интеллектом, хитростью и амбициозностью. Мама говорила, насколько он был талантлив, когда дело касалось денег. Его глаза горели каждый раз, когда он рассказывал о любых способах заработать. Тогда для бедной маленькой страны, которая полностью зависела от господствующей, деньги были важным фактором для выживаемости. Мой умный дед разбогател на выращивании... лавровых листьев. Ох, дедушка! Как жаль, что я была слишком маленькой, чтобы о всем тебя расспросить.       А дедушка не просто так разбирался в деньгах: в нашем поселке он занимал самое почетное место и был главным бухгалтером. Однажды мой дядя поведал романтичную историю:       — Твой дедушка был младше бабушки на два года. Он долго за ней ухаживал, а она никак не хотела выходить за него замуж. Она была из очень образованной семьи и сказала ему, чтобы он наконец-то завершил учебу, и тогда она выйдет за него. Так и случилось: дедушка получил высшее образование и женился на бабушке. А дальше родилось у них трое детей: сначала твой папа, потом мамида, а потом уже и я.       Спустя очень много лет, когда я вся на нервах сдавала государственные экзамены, папа, смеясь, вспоминал, как Серго бабу заставлял его учиться.       — Он очень хотел, чтобы я тоже стал бухгалтером. Но какой из меня бухгалтер? Я ненавидел считать. Папа заплатил, чтобы меня взяли в институт, говорил, от меня ничего не требуется, только напиши экзамены хоть как-нибудь! Проверяющие бегали за мной по аудитории, а я ни в какую. Когда я все-таки сбежал, он грустно вздыхал и отпустил меня в столицу, где я поступил в художественную академию.       — А бабушка? А что она сказала?       — Папа нас всегда прощал, а вот маму… ее лучше не злить… — опасливо говорил дядя.       Бабушка действительно была строгой. Такую умную женщину все боялись, но уважали. В нашем поселке у нас была самая большая библиотека. Бабушка не разрешала никому забирать книги, но всегда разрешала гостям читать их у нее дома.       Я думаю, известная гостеприимность моей страны появилась благодаря помощи друг другу. В первую очередь помощи от соседей. Из-за отсутствия денег и экономии газа, люди каждый день ходили друг к другу ради застолья. Сегодня одна семья накрывала стол, на следующий день — другая. Грузинское застолье — это отдельная гордость. В нашем гараже сохранился огромный черный чан, в высоту маленькой меня. Только в таких чанах желательно готовить главное блюдо Самегрело — мамалыга. Кукурузные поля очень распространены в нашем крае, поэтому основные блюда часто были из кукурузы.       Мамалыга тянулась, как жвачка, и вкусно накладывалась в каждую тарелку для гостей. Моя мамида всегда ее готовила, когда к нам приходили. Я могла часами смотреть на то, как она красиво подавала еду на стол. В мамалыгу клали сулугуни, чтобы тот растаял внутри горячей каши, или сверху накладывали кучмачи , или же творог, который, как правило, готовили с измельченной мятой. Я очень люблю мамалыгу. Моя тетя ее любила. А особенно ее любил мой толстый дедушка. Папа, сохраняя традицию, часто готовит мамалыгу дома.       У бабу было свое место возле стола, и всегда мамида подавала ему первому порцию. Я же сидела рядом с ним или с папой. Я никогда не могла доесть свою порцию, поэтому часто делила тарелку с папой. По сей день я прошу его не накладывать так много, но грузинская традиция не позволяет ему меня послушать. Потому что есть главное правило: тарелки не должны быть пустыми, а стаканы всегда должны быть полными.       — Первый тост за Бога! Всегда за Бога! Второй — за Сакартвело ! А третий — за родителей! — дедушка, как и полагается грузинскому мужчине, всегда говорил тосты. Знаменитый рог передавался от одного мужчины к другому, и вино всегда допивали до краёв. Гости громко шумели, смеялись, пели грузинские народные песни, пока их дети ловили светлячков и танцевали на радость публике.       Я не помню, чтобы дедушка был пьяным. В конце концов, здоровье не позволяло ему много выпивать. Зато папа всегда напивался! Как и все остальные наши гости, большинство которых уже нет в живых.       К сожалению, в поселке было много сирот. Большинство отцов не пощадили девяностые. Так умер муж мамиды. Матери погибали из-за отвратительной болезни — рак. Так умерла сама мамида.       Ее тяжелый диагноз и резкое ухудшение состояние плохо сказалось на бабу. Он скончался на руках отца, наконец-то воссоединившись с моей бабушкой. Через год скончалась мамида: на тот момент она уже не могла стоять на ногах. Еще до ее смерти мама назвала меня в честь нее. Мама старалась быть сильной, когда мы потеряли мамиду. Она была той, кто готовил поминальный стол. Вкус сладких пирожных, смешанный с запахом церковных свечей, я не забуду никогда.       Я помню, как очередь из женщин, одетых в черные платья, поднималась по тем самым неудобным ступенькам недостроенного дома и громко плакала навзрыд. Мне тогда не разрешили пойти вместе с ними на кладбище, но разрешили попрощаться с мамидой. Ее старшая дочь, которой еще не было и семнадцати, шептала мне на ухо: «Попроси ее о чем хочешь… попроси приготовить кисель. Или мамалыгу. Она тебе все сделает. Она тебя очень любит». С того дня ни я, ни ее дочь не можем заходить в ту комнату, где мамида скончалась.       Этот дом навсегда остался пустым. Изредка приезжают мои братья и дядя, чтобы навестить сестру бабушки и пойти на кладбище. Соблюдая традиции, мы поливаем вином могилы близких и зажигаем свечки.       Остальные давно разъехались: много кто уехал в столицу, папа уехал в соседнюю страну ради моего образования, а с кем-то просто потеряны контакты.       А качели, на которых отдыхал дедушка, так и скрипят одиноко под шум ветерка, храня в себе воспоминание когда-то о большой и дружелюбной семье.