Вопрос веры

      Леголас, право слово, в существование Бога никогда не верил, пусть у него и хватало здравого смысла о том не говорить. Гореть на костре иль того пуще — головы лишиться желания у него не было. У него было правило: верить лишь своим глазам да чувствам. Верить, но не доверять. В этом мире никому верить нельзя, тем более самому себе, — это Леголас понял до боли хорошо давным-давно.       В конце концов, они были всего лишь людьми копошащимися в огромном, грязном и насквозь прогнившем мирке. Если уж Бог и существовал, то интерес к своим любимым созданиям давно уж потерял, — в это поверить Леголасу было куда проще.       «Богам свойственно равнодушными быть», — когда-то именно это шепнули ему, в насмешку ли, с горькой серьезностью в глазах уже не вспомнить. Леголас тогда лишь губы поджимает, подавляя хриплый смешок. То, как ни забавно, было сказано в церкви, под оглушительно громкий звон колоколов — это в память врезалось раскаленным железом.       Он отворачивается в то мгновение, чтобы бросить короткий взгляд на отца, стоящего с извечно высоко поднятой головой. Солнечные лучи, пронзая насквозь цветные витражи, рассекают и тяжелый воздух, путаясь в паутине золотых отцовских волос. Леголас глухо выдыхает, прикусывая изнутри губу и заставляя себя глядеть дальше, будто повинуясь диковинному порыву.       Внезапно поворачивается отец, и насмешливо щурит вдруг глаза, смотря прямо на него. На миг Леголасу кажется, словно сами небеса глядят на него, со свойственным себе пестрым ураганом оттенков в мгновение ока сменившиеся с болотной зелени до сизого багрянца заката.       Проскальзывает ленивая мысль, что если бы Бог существовал и в самом деле, то глаза у него обязательно были бы точь-в-точь такими же. Стряхивать с себя опасную дымку наваждения он, в обход привычкам отчего-то вовсе не торопится, не смея взора оторвать. Это вдруг кажется необъяснимо правильным.       Ведь, как бы то ни было, создателем Леголас считал лишь одного — отца. Создателем, Господином, — единственным из возможных, — и Отцом. Лорд Трандуил воистину сотворил его собственными руками, все также лукаво щурясь, да с мягкой улыбкой на устах ломая, чтобы после создать нечто абсолютно новое на свой манер.       Отец смотрит на него и сейчас, прикрыв глаза и усмехаясь неизвестно чему одними только уголками губ. Так улыбались и витражные святые — одними только губами, но не лицом, не глазами. Устало, снисходительно и бесконечно мудро. Отец будто бы знал нечто особенное, простым людям недоступное, — и, как Леголасу казалось порой, то «будто бы» было лишним.       Отца ему не понять, не постичь — слишком уж различны они, как ни горько признавать. Родитель всегда был тем, кем Леголас рассеянно силился казаться, сам того не желая, но повинуясь чужим ожиданиям. Владыка Трандуил с извечной диковинной полуулыбкой, не таясь, нараспев говорил ему, потягивая вино, чересчур сильно на кровь похожее, будто Бога — нет, а все они, обычные смертные люди навеки остались одни в своем изуродованном мире.       То словно бы забавляло отца, до внезапных вспышек заливистого, надрывного смеха, звоном тысяч колоколов в ушах стучащего. Он был абсолютно равнодушен тем самым чарующим хладнокровием, богам положенным. Леголас солгал бы, скажи он, что не наслаждался тем украдкой, беспрекословно повинуясь каждому брошенному отцом слову. Скажи он, будто не любит, будто способен с легкостью жизнь свою без отца представить, покаявшись во всех грехах, коих всегда немерено было.       Быть может, будь отец и в самом деле Богом, он, наверное, назвался Михаилом, забавы ради, как бы не претило то всей его сущности. Бесконечно преданный Творцу и Создателю, давно уж оглушенный колдовским мороком небесной переменчивости глаз, да улыбки холодности.       Но ангелом Леголас никогда не был, как не был святым иль безгрешным. Слишком уж многое было сделано, слишком много ошибок допущено, слишком глубоко он погряз во тьме искореженной души своей. А расплата так и не наступила, и это стало Леголасу концом. Существуй Бог и в самом деле, ему давно следовало бы ответить за совершенное, встретив худшую из смертей, да в Аду гореть — то было бы благом.       Но, чудится, Бог и поистине для него был лишь один. Тот самый, что равнодушно усмехаясь вложил в руку сына меч, направляя на кривую дорогу и лишь подстегивая, собственного развлечения ради. Его Бог был всегда бесстрастен, холодно глядел на мир глазами, небес без Солнца и Луны, да весь свет ради забавы готов был во тьму погрузить. Но, кажется, так и было положено богам.       Проблема была лишь в том, что Леголас в Бога не верил. Как не верил никогда и в то, что суждено ему собой остаться рядом с тем, кто погряз в вековом золоте безразличия, да огне власти.