Глава 2: Три года в тени Нефритового Феникса

      Три долгих, мучительных года в этом чужом теле. За это время она успела освоить местный язык, вызубрить сотни неписаных правил и понять главное — она действительно оказалась в Древнем Китае, но не в том, про который читала в учебниках истории. Этот мир был другим: здесь, в тени дворцов, скрывались демоны, в переулках шептались злобные духи, а по небу скользили настоящие культиваторы.       И самое ужасное — её новым домом стал бордель «Нефритовый феникс», где её родная мать была одной из самых востребованных куртизанок.       «Хоть бы это был мир Небожителей! — в отчаянии подумала она. — Там хоть не так много коварных персонажей женского пола! Хотя бы Магистр… — резко передёрнув плечами, она тут же передумала: — Хотя нет, не надо Магистра».       София поджала под себя ещё пухлые детские ноги, уткнувшись лбом в резные деревянные решётки окон. Узкая улочка ночного города тонула сизых сумерках, подсвеченная дрожащими огнями бумажных фонарей. Из главного зала, пропитанного запахом благовоний и вина, лилась томная мелодия цитры — то плавная, как шёлк, то прерывистая, словно сдерживаемое дыхание. Её то и дело перебивали серебристый девичий смех и хриплые мужские возгласы — знакомый хаотичный ритм «Нефритового Феникса». Мать, учившая её искусству обольщения, вместо солнечного детства в играх и забавах.       Губы девочки искривились в горькой усмешке, слишком взрослой для её детского личика. Какая ирония — в прошлой жизни она зачитывалась романами о перерождении, где герои обретали легендарные дарования и благосклонность судьбы. А в реальности? Беспомощное тельце, не способное даже дотянуться до высокой полки. И «Нефритовый Феникс» — позолоченная клетка, ставшая её стартовой площадкой в этом жестоком мире.       Где её мешочек цянькунь, в котором она может хранить абсолютно всё? Где врождённое мастерство фехтования? Только домашние обязанности, навязанные старшими, да бесконечные уроки этикета — чтобы однажды она тоже смогла улыбаться гостям, не показывая отвращения.       Мысли, как назойливые осы, снова и снова возвращались к прошлой жизни. К дочкиным ручонкам — тёплым, липким от джема, цепко хватающим за шею по утрам. К назойливым возгласам: «Мам, проснись!». К мужу с его дурацкими шутками, от которых она фыркала, пряча улыбку. К их псу — большому и неуклюжему дураку, который вечно засыпал у неё в ногах, мешая встать с дивана.       Она тосковала по всему — по жгучему утреннему кофе, по бесконечному интернету, где можно было залипнуть на котиков в три часа ночи, по горячему душу, который смывал любые проблемы. По маминым пирогам, по папиной неловкой заботе, по подругам, с которыми можно было трепаться до хрипоты ни о чём.       София резко вдохнула, сжимая кулачки так, что ногти впились в ладони. Предательское тепло подкатывало к глазам, но она лишь злее прикусила губу — до боли, до металлического привкуса крови.       «Нет, — мысленно приказала она себе. — Не смей. Не сейчас. Не здесь».       За три года она научилась давить тоску где-то под рёбрами, замораживать воспоминания, отрезать слабость, как гнилую ветвь. В этом мире слёзы были не очищением, а оружием — но только в руках тех, кто умел продавать печаль. Для таких, как она, они становились клеймом. Слабых здесь не жалели. Ими торговали.       Размышления Софии разорвал резкий голос матери — звонкий, как удар нефритом о хрусталь, но с едва уловимыми трещинками усталости.       Шень Ланьхуа не была простой проституткой «Нефритового Феникса». Она — «Нефритовый Цветок», драгоценность, которую берегли для сливок общества: высокоранговых чиновников, чьи руки пахли монетами и кровью; купцов, чьи кошельки толстели от грязных сделок; знатных особ, что играли людьми, как фигурками.       Но даже статус «Нефритового Цветка» не делал их жизнь легче.       — Лисёнок, иди сюда, — позвала Ланьхуа, протягивая изящную руку. София — теперь «А-Ли» — нехотя сползла с подоконника. Она сбежала от своих обязанностей и теперь затаилась в комнате матери, которая готовилась к приходу клиентов.       — Сегодня вечером ко мне пожалует… особый гость, — мать нарочито медленно поправила халатик на дочери, чрезмерно тщательно разглаживая складки. — Ты не должна попадаться ему на глаза. Иди к тётушке Фан, помогай чистить лотосовые корешки или рис. Притворись невидимой.       «Притвориться невидимой? Да я бы с удовольствием стала действительно невидимой, лишь бы больше не прогибаться под всех вас,» — мысленно фырчит София, но на фразу матери лишь учтиво соглашается.       В её голосе не было привычной язвительности — только усталая тревога, которую София почувствовала кожей.       Кухня «Нефритового феникса» встретила Софию волной удушливого жара. В полумраке, затянутом чадом от жаровен, воздух густел от ароматов пережаренного кунжутного масла, острой имбирной пасты и прокисшего соевого молока. София прижала к груди глиняную миску с рисом — свой скромный предлог побега. Едва она переступила порог, как из клубов пара возникла массивная тень тётушки Фан.       Тётушка Фан стояла, как грязное воплощение кухонного божества — того, что крадёт нерадивых.       Её лицо, испещрённое морщинами и обрамлённое блестящими от жира волосами, напоминало сморщенное зимнее яблоко — будто кто-то когда выжал всю сладость, оставив только кислую корку. Грязные волосы, собранные в небрежный пучок, источали запах растопленного сала и дешёвого масла, а маленькие глаза-щёлочки безостановочно бегали, выискивая провинность, лень или украденный кусок еды.       Её руки — толстые, с обкусанными ногтями и следами старых ожогов — казались созданными для наказаний: то щипали за ухо зазевавшуюся служанку, то шлёпали по спине, то хватали с пола упавшую дольку чеснока, чтобы воткнуть ее обратно в котёл с презрительным фырканьем.       — А-а, наша маленькая грязнопёрая ворона пожаловала! — прохрипела тётушка Фан, вытирая руки о засаленный передник. Её голос скрежетал, словно ржавые жернова — визгливый, но привычный, как стук ножа по разделочной доске.       «Началось,» — мысленно закатывает глаза София, но держится кроткой и сдержанной. Она притворно углубилась в перебирание риса, но Фан уже наступала, запах лука и злости окутывал её, как второе одеяние.       — Опять носишься как угорелая, вместо того, чтобы работать! — толстые пальцы впились в ухо девочки, выкручивая его до хруста. София всхлипнула, но тут же закусила губу — слёзы здесь были хуже побоев. — Где была, когда я звала? А?! В верхних покоях шлялась, уши развесила?       — Н-нет, тётушка Фан, — прошептала София, используя самое почтительное обращение. — Я… Я в с-саду…       — Врёшь как дышишь! Весь перебрала? Покажи! — повариха швырнула её руку в миску риса. — Ага! Попалась, змеёныш!       Тётушка Фан грубо вырвала миску, рассыпав зерно по грязному полу. Её грязный, в засохших подтёках палец тыкал в рис, как жало скорпиона:       — Вот камешек! Вот шелуха! И это что?! — она поднесла к самому носу Софии гнилое зёрнышко, от которого воняло плесенью. — Это твоя работа, бесполезная ты моль?!       София отпрянула, но слишком поздно:       — Закрыла варежку! — шлепок тыльной стороны ладони оглушил её. Губы заныли, во рту заполыхал медный привкус.       — Сегодня будешь спать с пустым брюхом! — Фан плюнула на пол рядом с её босыми ногами. — А если к утру не переберёшь весь мешок… — она намеренно замолчала, давая страху разыграться, потом пригнулась, вонзая в девочку глаза-щёлки: — Хозяйка давно просит тебя на «обучение».       Тётушка Фан смачно потёрла свои грубые, покрытые мозолями ладони — этот привычный жест обещал не просто порку, а долгую, изнурительную экзекуцию. София опустила голову в показном смирении, сжимая кулаки. В этом жутком мире она отлично усвоила правило — терпеть, когда душа рвётся в клочья. Глаза предательски зажглись влагой, но она резко зажмурилась, разгоняя слабость.       «Какого чёрта?! Почему именно я? Почему в теле беспомощной девчонки? Почему в этих проклятых стенах, где каждую ночь слышны похабные стоны, а по утрам окровавленные простыни?!» — бушевал в её сознании яростный ураган, но ответа так и не было.       Два шиченя утонули в монотонном перебирании риса. Кухня не затихла ни на мгновение — служанки мелькали, как призраки, повара орали похабные песни, а жирный пар застилал глаза. София знала — если не исчезнуть сейчас, её нагрузят ещё работой. Поэтому она ловко проскользнула в тёмный коридор, прижимаясь к сырым стенам.       «Если мать уже закончила с клиентами, можно будет наконец уснуть».       Прильнув к двери, она услышала голос — бархатный, как шёлк, скользящий по лезвию ножа, с переливами, напоминающими звон нефритовых подвесок. Но прежде чем она успела отступить, дверь внезапно распахнулась. Ледяные пальцы впились в её плечо, швырнув внутрь с такой силой, что воздух вырвался из лёгких.       Перед ней вознёсся незнакомец, высокий, в дорогом ханьфу, расшитом золотом. Его хватка жгла плоть даже сквозь ткань — как будто сжимали не руку, а саму душу. София не смела поднять взгляд, лишь вжалась в себя.       — Ты что, подслушивала, маленькая крыса? — его шёпот обжигал, тихий, но наполненный такой непререкаемой властью, что даже воздух вокруг застыл.       Ланьхуа бросилась вперёд, как защищающая детёныша волчица, впившись в его руку ногтями:       — Это я виновата! — её голос дрожал, но взгляд горел отчаянной решимостью. — Прошу, накажите меня вместо неё.       Незнакомец рассмеялся — звук был красивый и пугающий, словно звон разбитого фарфора.       — Разве между нами нужны такие церемонии? — его пальцы разжались, выпуская Софию, но взгляд ползал по ней как липкие пальцы по спине. — Я сегодня не в настроении для наказаний, — он наклонился, изучая её лицо и спокойным голосом спросил: — Сколько ей?       — Два года, — выпалила Ланьхуа слишком быстро, слишком резко, глаза её бегали, как пойманные птицы.       Его рука замерла в сантиметре от её лица — ладонь с зияющим рваным шрамом, будто кто-то пробил её насквозь кинжалом. Бледные пальцы дёрнулись, словно обожжённые невидимым пламенем.       — Какая прелестная девочка, — протянул он, голос его переливался, как отравленное вино в чарке. Ни тепла, ни умиления. — Унаследовала красоту матери.       Ланьхуа застыла, не дыша. София чувствовала, как дрожит её спина, прижатая к материнским коленям.       — А-Ли, — шёпот Ланьхуа резанул тишину, как резкий удар тростью. — Поклонись господину и уходи.       София не смела поднять глаза на господина. Её взгляд был прикован к шраму на руке, но всё же она механически сложила ладони и поклонилась, до боли впиваясь ногтями в собственные пальцы. Господин Цзинь резко отвернулся, словно её поклон обжёг ему лицо.       — Уведи её, — бросил он Ланьхуа, сломав тишину. — И чтобы я её больше не видел.       София не ждала материнской руки. Рванула в коридор, мелькая пятками, удирая так быстро, как только позволяли короткие детские ноги.       «Лучше драить котлы до кровавых мозолей, чем попадаться на глаза таким клиентам!» — пронеслось в голове, пока она сплющивалась у кухонной двери, ловя дыхание.       Позже Ланьхуа пришла сама — бледная, с поджатыми губами. Схватила её за запястье и потянула прочь, не говоря ни слова. Её пальцы дрожали, но сжимали дочь так крепко, будто боясь, что та растворится в воздухе.       — Кто он? — вопрос вырвался, как раскалённый уголь, едва дверь их комнаты захлопнулась.       — Цзинь Шаоян. Чиновник из столицы, — Ланьхуа вздрогнула, словно получила удар кнутом по спине, но лгать не решилась.       — Он… мой папа? — дрогнул голос Софии.       — Нет! — мать рявкнула, резко вскочив, как если бы её слова обожгли её. — Не неси чушь!       «Значит, здесь мой отец — чиновник из столицы», — мысленно отмечает София и чувствует, как что-то внутри неё сдвинулось. Как шестерёнка, наконец вставшая в механизм.       Ланьхуа внезапно вцепилась в неё, ногти впились в плечи до крови, глаза — два зелёных пламени. Её дыхание пахло страхом и дорогим вином, когда она прошипела:       — Ты никогда не должна говорить об этом. Никогда. Понимаешь?       «Почему? Он что, такой ужасный? Он же даже не стал нас наказывать…»       Но вопрос застрял в горле — ладонь Ланьхуа врезалась в щёку с хлёстким звуком, словно мокрый ремень на коже.       — Ты будешь послушной! — голос матери дрожал, но не от злости — от чего-то глубже, темнее.       Боль разлилась по лицу жгучими волнами, но София не издала ни звука. Только стиснула зубы, почувствовав медный привкус крови.       — Да, мама, — тихо вымолвила она, хотя внутри все кричало от несправедливости и обиды.       «Значит, он действительно страшный», — думает София, забиваясь в угол узкой постели. Щека всё ещё пылает, но горело сильнее внутри — там, где тлели новые догадки.       На следующее утро, когда первые лучи солнца ещё только золотили крыши «Нефритового феникса», София крадучись пробралась в покои Руань-цзе. Эта комната дышала теплом и покоем, так непохожими на удушливую роскошь остальных помещений. Аромат жасмина плыл в воздухе, смешиваясь с терпким запахом свежего чая. На лакированном столике как всегда стояла фарфоровая ваза с цветами.       — А-Ли! — голос куртизанки прозвенел, как нежный перезвон колокольчиков. Она тепло улыбнулась, откладывая зеркальце с резной серебряной ручкой. — Пришла за завтраком?       София кивнула, усаживаясь на плетёную циновку. Руань-цзе протянула ей паровую булочку. Аромат красной фасоли окутал девочку, напоминая о том, что её здесь всегда ждут. Её взгляд упал на собственное отражение в зеркальце — бледное, с едва заметным синяком на щеке.       — Ой, малышка, опять тебя обидели? — вздохнула она, садясь рядом. Её нежные, ловкие пальцы аккуратно приложили к лицу Софии прохладную тряпицу, смоченную в жасминовой воде.       Куртизанка была похожа на весенний цветок — хрупкую орхидею, что распускается в самом тёмном углу сада. Нежность и доброта исходили от неё волнами, как тепло от чайной чашки.       София вдруг подняла глаза, впиваясь взглядом в Руань-цзе и негромко спрашивая:       — Почему мама его боится?       Тишина сгустилась между ними — та поняла, о ком шла речь. Руань-цзе быстро оглянулась, её глаза метнулись к двери, прежде чем она наклонилась ближе, понизив голос до шёпота:       — Потому что у господина Цзиня есть жена.       — Ну и что? — София сжала булочку так, что сладкая начинка выступила между пальцев. — Все клиенты женаты. Но только из-за него меня побила мать.       — Она не потерпит других детей, — Руань-цзе медленно указательным пальцем провела поперёк горла.       — Мама сказала, что он не мой отец… — София замерла с булочкой в руках.       Руань-цзе вздохнула, поправляя нефритовую шпильку в своих тщательно уложенных волосах. Тень скользнула по её лицу.       — Твой брат был бы рад, если бы это было правдой.       — …Брат? — София замерла, лёд побежал по спине.       — За несколько лет до тебя…– Руань-Цзе обвела языком внезапно пересохшие губы, — у Ланьхуа родился мальчик.       София почувствовала, как ледяная волна прокатилась по позвоночнику.       — Его выбросили умирать в ночную канаву сразу после первого крика, — Руань-цзе говорила медленно, будто вбивая гвозди в крышку гроба. — Дети от клиентов — ненужный груз. Но мальчики… Они как кинжалы у горла.       Перед глазами Софии всплыл образ — крохотное лицо, искажённое первым и последним вдохом, холодная вода, затягивающая пелёнки в тёмную глубину.       «Мой брат…»       — Но почему тогда я..?       — Ты девочка, — Руань-цзе отрезала, резко выпрямляя спину, словно эти два слова ставили твёрдую точку.       «Боже, в этом мире и времени девочки стоят дешевле коней.»       Булочка внезапно превратилась в безвкусную массу во рту.       — А этот господин… знал? — А-Ли намеренно коверкала слова, растягивая гласные, как настоящая маленькая девочка, но вопрос горел у неё в груди, как раскалённый уголь.       Руань-цзе медленно покачала головой, её шпильки тихо звенели, будто предостерегающе.       — Это неважно. Его жена — дочь гогуна. Она имеет власть, влиятельна и очень жестока. Хорошо, что ты родилась девочкой.       «Брат? У меня был брат?» — София механически жевала булочку, но вкуса совсем не чувствовала, утопая в своих мыслях.       — Да, — она резко отстранилась, словно обожглась, голос её прозвучал неестественно громко для тихой комнаты. — Хорошо, что он не мой папа!       — Умная девочка, — Руань-цзе улыбнулась, но в уголках её глаз заплескалась тень — глубокая, как колодец в заброшенном саду.       «Мои планы никогда не включали роль дочери столичного чиновника,» — София сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, мысленно терзая себя.       Её настоящий план был прост:       Первое: выжить. Не умереть от болезни. Не попасть под горячую руку пьяного купца с похотливом взглядом.       Второе: сбежать. До того, как хозяйка «Нефритового Феникса» продаст её с молотка, как парчовый веер.       Третье: найти культиваторов. Даже если для этого придётся пройти на коленях сотни ли.       Четвёртое: стать сильной. Такой, чтобы никто — ни мать, ни господин Цзинь, ни сама судьба — не смели больше диктовать, где ей жить и когда умирать.