Глава 9: Шэнь Ляньхуа

      А-Ли лежала в кровати Ляньхуа, укрывшись с головой одеялом. Каждый мускул в её теле ныл от пережитого, будто кто-то выкручивал суставы тисками. Даже дыхание давалось с трудом – любое движение отзывалось острой болью, пронзающей тело, как раскалённая игла. В пылу событий, под властью адреналина, она и не заметила ран, но теперь тело мстило ей за эту забывчивость.       Зачем она ждала мать? Может, тлела надежда на утешение. Или просто боялась остаться одна – стоило закрыть глаза, и перед ней вновь возникало бледное, как лунный свет, лицо Джи-эр, её пустой взгляд, застывший между мирами, холодность её рук. А-Ли сжалась в комок, зарываясь глубже в одеяло, но холод внутри не исчезал.       Что теперь? Мысли метались в голове, как перепуганные воробьи в клетке. Сжечь хвост в ломбарде? Исчезнуть из этого проклятого города, оставив прошлое в пыли? Или остаться и ждать, пока та самая лисица не выследит её, чтобы довершить начатое?       – А-Ли?       Голос матери, всегда такой твёрдый и чёткий, сейчас звучал тихо, почти неуверенно. А-Ли медленно приоткрыла своё одеяльное укрытие, чувствуя, как мышцы кричат от сопротивления, будто ржавые шестерёнки в сломанном механизме.       Шэнь Ляньхуа замерла в дверном проёме, окутанная сизым полумраком наступающего утра. В этом зыбком свете, где границы реальности расплывались, а тени мягко сглаживали углы, она казалась не женщиной, а олицетворением самой природы – будто ветер, вода и свет, поспорив между собой, совместно создали этот совершенный образ.       Фарфоровая белизна кожи, волосы цвета воронова крыла, ниспадающие водопадом до пояса, тонкие брови – два изящных мазка тушью, зелень глаз, напоминающая молодые побеги бамбука после дождя. Даже в простом голубом шелковом халате, перехваченном наспех, она выглядела так, словно только что сошла со свитка древнего художника, случайно ожившего среди мирской суеты.       «Божественные пропорции,» – промелькнуло в голове А-Ли. – «Греческие мудрецы, наверное, видели подобное видение, когда рассуждали о золотом сечении. Как странно, что видя это совершенство день за днём, к нему можно привыкнуть.»       – Объясни, что произошло.       Голос рассек тишину, как лезвие. Обычно спокойные, глаза Ляньхуа теперь пылали – не гневом, нет, чем-то более сложным: ожиданием, тревогой, готовностью к бою.       А-Ли сжала кулаки, готовясь бросить колкость, отгородиться привычной скорлупой, но вдруг что-то внутри надломилось.       Слова хлынули лавиной, сметая все преграды. Она говорила о лисице с глазами-безднами, о древних печатях, лежащих на их судьбах тяжким грузом. О признаниях У Ланя. О ловушке, в которую они попали, даже не подозревая. О хвосте в ломбарде – последней ниточке, которая, возможно, связывала их с правдой.       Шэнь Ляньхуа внимала дочери в безмолвии, не прерывая ни единым словом. Когда поток исповеди иссяк, А-Ли ощутила, как последние силы покидают её измождённое тело, и вновь укрылась в складках одеяла, словно пытаясь найти убежище от пережитого кошмара.       – Тебе нужно отдохнуть, – наконец нарушила тишину Ляньхуа. Её голос, сохраняя привычную ровность, приобрёл особую твёрдость, будто сталь, закалённая в горниле материнской заботы. – Я разберусь со всем, что ты рассказала.       – Но как ты... – начала было А-Ли, однако мягкое, но неоспоримое прикосновение материнской руки к плечу остановило её, словно невидимая печать защиты.       – Никто не посмеет причинить тебе вред, – произнесла Ляньхуа, и в этих словах звучала такая непоколебимая уверенность, что А-Ли невольно расслабилась.       За окном между тем занимался рассвет. Первые солнечные лучи, пробиваясь сквозь утреннюю дымку, заиграли на деревянном полу, рисуя причудливые узоры света. В этом умиротворяющем сиянии А-Ли вдруг осознала, как невыносимо тяжелеют её веки, как тело предательски слабеет под гнётом накопившейся усталости, стресса и бессонной ночи.       – Спи, – снова прошептала мать, и её голос растворился в лучах восходящего солнца. – Ты пережила слишком многое за этот день.       Последнее, что успела ощутить А-Ли перед тем, как погрузиться в объятия сна – это лёгкое касание материнских пальцев, стирающих следы слёз с её щёк.       А-Ли проснулась, когда солнце уже клонилось к западу, заливая комнату янтарным светом. С трудом преодолевая одеревеневшие мышцы, она привела себя в порядок, смывая остатки сна прохладной водой, и осторожно направилась в главный зал, стараясь не тревожить ноющие раны.       То, что предстало её глазам, заставило сердце на мгновение застыть: Шэнь Ляньхуа, грациозная как всегда, с невозмутимым выражением лица разливала чай, изящно придерживая широкий рукав. А напротив, прислонившись к груде подушек, сидел Улань – бледный, но уже определённо живой. Чистые бинты аккуратно обвивали его торс, а вокруг него вновь витала та неуловимая аура бессмертного, которую А-Ли научилась чувствовать за последние дни.       – Доброе утро, спящая красавица, – голос матери прозвучал неожиданно тепло, нарушая торжественность момента. Её губы тронула лёгкая улыбка, но в глазах читалась усталость – видимо, она не спала всё это время.       Прежде чем А-Ли успела открыть рот, Улань, игнорируя боль, резко наклонился вперёд:       – Хвост уничтожен. Ты была права насчёт ломбарда, – его голос звучал хрипло, но в нём явно читалось удовлетворение.       А-Ли замерла, ощущая, как в голове крутятся обрывки мыслей, никак не желая складываться в понятную картину. Она машинально проследила за тем, как мать подносит фарфоровую чашку к губам, как тонкий пар поднимается над тёмной поверхностью чая.       – Значит... что теперь? – наконец выдавила она из себя, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимают складки одежды.       Ляньхуа поставила чашку на лаковый столик с едва слышным звоном.       – Теперь мы покидаем город, – её голос звучал окончательно, не оставляя места для возражений. – Господин Хоу любезно предоставил нам своё загородное поместье. Там мы сможем переждать, пока из Чжао Хуа не прибудет подкрепление.       – Господин... Хоу? – А-Ли почувствовала, как её брови сами собой поползли вверх. Мысли окончательно перепутались, образуя в голове хаотичный вихрь вопросов. Она перевела взгляд с матери на Уланя и обратно, пытаясь найти хоть какую-то зацепку в их выражениях лиц.       – Да, тот самый, – мать изящно склонила голову. – Он был весьма опечалён, узнав о судьбе Джи-эр, и согласился помочь нам отомстить.       А-Ли ощутила, как подкашиваются колени. Она машинально опустилась на циновку, не в силах оторвать взгляд от матери. Эта женщина за несколько часов успела: раздобыть убежище у влиятельного господина Хоу, организовать операцию по уничтожению хвоста, вернуть к жизни полумёртвого бессмертного. И всё это – не испачкав даже рукава своего голубого халата.       – Почтенный Улань, – продолжала Ляньхуа, кивнув в сторону монаха, – любезно согласился стать нашим телохранителем. Хотя, — её глаза сузились. – учитывая его нынешнее состояние, скорее мы будем охранять его.       Улань фыркнул, но промолчал. Его пальцы нервно постукивали по чашке, выдавая внутреннее напряжение.       – Ну же, лисёнок, – Ляньхуа поднялась с грацией водяной лилии, и шёлк её одежд зашелестел, как осенние листья. – Господин Хоу прислал паланкин с заречья – настоящую древность с лаковыми панелями. Негоже заставлять его ждать.       А-Ли вдруг осознала, что дышит слишком часто. Перед глазами поплыли круги. Это был не страх — нет, скорее ошеломляющее осознание: вся её жизнь рядом с матерью оказалась иллюзией. За маской изысканной светской дамы скрывался... кто? Полководец? Шпион? Или нечто большее?       – Матушка, – голос А-Ли звучал хрипло, – а ты точно... человек? Ляньхуа замерла на пороге. Плечи её слегка дрогнули – то ли от смеха, то ли от чего-то другого.       – Собирай вещи, лисенок, – прозвучал мягкий ответ.       Дом господина Хоу встретил их звенящей тишиной пустых коридоров, где каждый шаг отдавался глухим эхом. Ни души – ни служанок, ни управителей, лишь молчаливая стража в темных одеяниях, застывшая, словно изваяния. Их пристальные взгляды неотступно провожали гостей.       Однако гостевые покои оказались роскошными: резные деревянные панели с изысканными узорами пионов и журавлей, полупрозрачные шелковые ширмы, мягко рассеивавшие свет, и лаковые столики, искрящиеся тончайшей перламутровой инкрустацией.       А-Ли медленно провела пальцами по искусно вырезанной спинке кровати, вопрошая себя: чем же все-таки прославился род Хоу? Неужели торговлей шелком? Или чаем?..       Мысли перечеркнул резкий скрип двери.       – Для солевых магнатов – скромновато, – произнесла Шэнь Ляньхуа, широко распахивая створки окон. Ветер мгновенно затих, словно прирученный ее волей. – Понимаю, что требую невозможного, но постарайся не покидать двора.       – А где господин Хоу и Улань?       – Один топит горе в винных парах, другой ищет просветления в медитации. Тревожить ни того, ни другого не советую.       – Принято. Значит, сначала – Хоу.       – Куда? – резко спросила Шэнь Ляньхуа, хватая её за запястье.       – Узнаю, чем потчуют гостей в этом «великолепном» доме, – А-Ли высвободила руку и шагнула в полумрак коридора.       Она нашла его в дальней беседке, где воздух был густ от перегара и увядших цветов. Господин Хоу пил – не как человек, а как пустая оболочка, жаждущая заполниться хмельным забвением. Его парчовый халат, некогда дорогой, теперь висел мешком, пропитанный вином и потом.       Глаза, налитые кровью, смотрели в никуда. В дрожащих пальцах – оплывший фарфоровый сосуд, из которого капало на стол липкими алыми каплями. Рядом в неестественной позе раскинулся стражник, его храп сливался с жужжанием мух.       – Господин Хоу. – А-Ли медленно склонилась в поклоне, ощущая, как ноет спина от усталости. – Благодарю за ваш кров.       Тот заметил её не сразу. Потом зашевелился, словно пробуждаясь от кошмара, и толкнул стражника сапогом.       – Вон!       Тот забормотал что-то невнятное, с трудом отлип от циновки и пополз прочь, оставляя за собой след из опилок и слюны. Хоу Ляншэн налил ей чашку вина. А-Ли не стала отказываться – коснулась губами края, ощутив кисловатый привкус дорогого рисового вина.       – Она мертва… – его голос треснул, как пересушенная глина. – А я… я должен был…       Внезапно он взмахнул рукой – чашка разлетелась о стену с хрустальным звоном. Вино брызнуло по полу, словно кровь из перерезанной артерии. Потом – тишина. Только тяжёлое дыхание да скрип цикад за окном.       Когда ярость схлынула, он заговорил. О соляных караванах, что кормили их род. О трёх старших братьях – жестких, как камень, и расчетливых, как абак. О себе – «бесполезном младшем», мечтавшем о стихах, а не о счетах. И о ней – Джи-эр, смеявшейся так, что звенели нефритовые подвески.       – Теперь я хочу только одного… – он уронил голову на руки, и голос его потонул в складках рукава. – Чтобы это закончилось. Смерти.