Часть 1

— Шнайдер… Тилль смотрит побитой собакой. — Я больше не знаю, кого просить… У него дрожат губы, а голос звучит непривычно жалко. «Тебе не просить некого. Тебе сказать нечего». Шнайдер бесится. Тилль почти всегда звучит спокойно и достаточно тихо, но еще никогда — так неуверенно и жалобно. Шнайдер хватает в руки чашку с уже остывшим чаем, часть которого немедленно выплескивается, оставаясь липким пятном на коже и мокрым холодным — на ткани толстовки. Он чертыхается сквозь зубы и почти швыряет чашку обратно на столешницу. Теперь липкое пятно еще и там. Шнайдер остервенело трет ладони, стараясь избавиться от неприятного сахарного ощущения, прячет руки глубже в рукава, стараясь спрятаться и сам. Взгляды остальных царапают кожу и вызывают где-то глубоко внутри дрожь. Нервозность мешает спокойно дышать, делать вид, что все под контролем. Все ведь под контролем? Все определенно катится куда-то в бездну. И черт с ним. Он устал. — Зачем просить? Езжай сам. В конце концов — кого он называл братом? Вроде бы тебя. Тиллю стыдно. И больно. Это видно по его глазам. По судорожно сжавшимся кулакам. По загнанному выражению лица. «Что, Рихард и тебя нахуй послал?» Шнайдер криво ухмыляется. Рихард послал нахуй их всех, Шнайдера в том числе, и он не понимает, почему именно ему все пророчат почетную роль великого оратора, будто он реинкарнация Макиавелли. Рихарду все равно на них, у Рихарда есть наркотики и знание, что он пуп Земли и центр Вселенной. Только наркотики заканчиваются, а Земля круглая, да и находится у Вселенной на отшибе где-то, в темноте и пустоте. Там, где Рихард рано или поздно окажется — со всей своей гениальностью, королевскими замашками и желанием контролировать каждый вздох любого, кто находится с ним в одной комнате. — Не язви, Шнай, пожалуйста. Думаешь, у тебя одного нервы потрепаны? Прекрасно ведь знаешь, что… — Что только у тебя достанет терпения и доброты, чтобы его хотя бы слушать, хотя бы пару минут, а не с порога начать бить морду, — веско, остро заканчивает Флаке. Ему всегда было все равно на чьи-либо чувства, но сейчас это только на пользу. Флаке, будто скальпель, вскрывает этот гнойник, и напряжение… если не пропадает, то хотя бы частично рассеивается. Они обсуждают это все уже несколько часов. Пепельница полна окурков, они выпили уже несколько заварных чайников чая — или чего покрепче, никто ведь все равно не признается — и так ни к чему и не пришли. Рихард свалил в Штаты резко, никого не предупредив, и на связь не выходит. А накануне они все здорово в очередной раз пересрались, наговорили друг другу гадостей и разошлись все в разные стороны. У Шнайдера перед глазами встает лицо Рихарда: лихорадочно блестящие глаза, зло, горько опущенные вниз уголки губ, неприглядный румянец на скулах, трепещущие крылья носа… Рихарду хотелось кинуться вперед и пролить немного крови, но прецеденты уже были, и он сдержался. Молча уложил свою гитару в чехол, схватил с вешалки куртку, развернулся и ушел. Бледный, трясущийся, злой до усрачки, и готовый совершить что угодно. Совершил вот. Благо, Оливеру проболтался, что улетает — они хотя бы знали, где искать. Шнайдер курить давно уже бросил, но сейчас дымящийся окурок приковывает взгляд. Хочется занять чем-то дрожащие на нервяке пальцы, хочется делать хоть что-то. Есть ли группа? Нет ли ее? Подвешенное состояние — самое отвратительное, что может быть. Шнайдер не хочет такого конца, но и душевных сил в себе на разговоры с Рихардом не чувствует. Остальные, видимо, считают иначе. — А еще ты дорожишь группой, — тихо замечает Оливер. Подается вперед, заглядывает в глаза своими — огромными, гипнотизирующими, кажется, доставая до самого дна души. Шнайдера передергивает. — А вам, значит, все равно, что будет? Все только вежливо улыбаются. Шнайдер и сам понимает, что все смогут найти, чем себя занять, в кратчайшие сроки. Один он будет гоняться за призраками прошлого и, вполне возможно, так и не найдет новый путь. У всех давно есть халтурки на стороне. Все, как и Рихард, давно наметили обходные пути, а теперь возмущаются прямолинейности и непокорности одного отдельно взятого барана. И только один Шнайдер свято верит в какие-то мифические идеалы. Лицемеры. — Да пошли вы все нахуй. — Я слишком часто это слышу в последнее время… — бормочет Тилль, бросая на стол салфетку, которую до этого комкал в пальцах, но Шнайдер уже идет к выходу из кафе и потому ничего не отвечает. Странно, что Пауль практически молчал все это время, но какое, в сущности, Шнайдеру есть дело до его молчания? Кажется, с группой все покончено. Задним умом Шнайдер понимает, что спустя какое-то время будет не рад такой своей нынешней горячности и поспешности, что будет проклинать себя и жалеть, но сейчас… Сейчас он — чистое раздражение, глухая злоба и искристое недовольство, и что-то внутри шепчет, что он поступает абсолютно правильно, что не поддается на уговоры. Шнайдер не знает, о чем можно говорить с Рихардом, что обсуждать, на что уговаривать и о чем настаивать. Этот заносчивый ублюдок, небось, совершенно точно наслаждается сейчас тем, что никто не ограничивает его «творческие порывы», и плевать хотел на них всех — давних друзей, прошедших вместе огонь, воду и прочее говно. Рихард хочет свободы и полного принятия своей точки зрения — и он их получит. А от пустых стен или от американских подсосов — дело уже его. Шнайдер понимает, что уже несколько минут сидит в своей машине и совершенно ничего не делает. Только сжимает руками руль, поскрипывая кожей. В окна бьется неожиданно промозглый, порывистый ветер, тихо шипит радио, негромко ворчит мотор, но на уши давит оглушающая тишина, и Шнайдер слышит только себя и собственный неравномерный стук сердца. Встряхнув головой, словно пес, он включает заднюю и неспешно выруливает с парковки. Домой пока не хочется. Надо было бы — его ждут. Но на Берлин опускается вечер, до вечерних пробок еще несколько часов, и Шнайдер решает, что может позволить себе минут сорок рефлексии. Не больше. Подождав, пока в ряду проедут все машины, он неспешно выезжает на дорогу. Какой-то торопящийся уебок сигналит ему, неспешно перестраивающемуся в правый ряд, наверняка потревожив дедов и бабок Шнайдера вплоть аж до пятого колена, но ему все равно. В стекла автомобиля заглядывают опасливые огоньки авариек и габаритов, теплый свет, зажигающийся в окнах домов, фонари над дорогой — яркие и холодные, и Шнайдер невольно вспоминает сказку, которую читал в детстве. Колдовские огни уводят его куда-то прочь, и неясно, что ждет впереди — несметные богатства или трясина. В сказках, обычно, все заканчивается плохо. Хотя — это в старых сказках так. В нынешних — все красочно и легко. Именно поэтому старые сказки жизненные и поучительные, а современные — полное дерьмо. А еще Шнайдер не знает, почему его мысли от Рихарда перескочили к какой-то чепухе про болото и золото. Он останавливается на светофоре, дожидаясь нужного сигнала. Езда его успокаивает. Шнайдер не гонит, но знание, что в любой момент его малышка может выжать больше сотни за минимальный промежуток времени греет. Мысли снова переключаются на Рихарда. Все, что сейчас происходит — неправильно. Жаль только, что выхода Шнайдер не видит. В атмосфере их студии давно витала мысль о побочном проекте для их деятельного гитариста, но Rammstein требует сил, сил много, Шнайдер сам вкладывает все, что может, в группу, и как Рихард мог бы распыляться сразу на две — просто не представляет. Перспектива, что Рихард… перегорит — пугает. А еще пугает сам Рихард. Озлобленный, отрешенный и полный требований к подчинению. Подчиняться Шнайдер не хочет. Только не человеку, который слишком часто трет нос и пашет, как одержимый, а после выглядит, как несвежий труп. Он как раз проехал нужный ему поворот, но Шнайдер решает, что ничего страшного. В конце концов, всегда можно перестроиться и вернуться обратно. А немного покружить по Берлину — лишним не будет. На лицо наплывает тень моста, громыхает трамвай, и на пассажирском сидении звонит телефон, который Шнайдер бросил туда, когда садился. Можно даже не смотреть на экран — Шнайдер и так знает, кто звонит. Но взгляд все равно цепляется за цифры номера. Выученные уже наизусть. Жгущие сетчатку. Особенно сейчас. — Он послушает тебя не потому, что ты у нас великий дипломат. Он просто тебя послушает. Только тебя. Пауль звучит устало, и Шнайдер, почти вернувший себе ощущение равновесия, снова чувствует, что падает куда-то, где темно и совсем нет дна. Долго-долго шатается, а затем летит. Летит бесконечно и вниз, и навстречу ничего не приближается: ни свет, ни земля. — Я не знаю, что ему говорить, Пауль. Я… Почему никто из вас не боится, что я только все испорчу? Он звучит так же жалко, как Тилль часом ранее. И тоже, как и Тилль, боится. Перед глазами снова лицо Рихарда — бледное, какое-то обиженное, полное обреченной решимости. Они все погрязли в болоте, все до единого. И нет ни единого колдовского огня, что вывел бы их хоть куда-нибудь. — Не знаю. Потому что это ты. Теперь Пауль улыбается. — Чтоб тебя. И вас всех. Скоро должен быть разворот. Опускается вниз рычажок поворотника, приходится снова подождать, пока все торопыги проскочат мимо, а затем Шнайдер перестраивается левее и принимается притормаживать, готовясь вернуться обратно по улице вверх. К аэропорту. Черт бы их всех побрал.               Улететь получилось не сразу, поэтому сейчас в В Нью-Йорке занимался рассвет. Розовое и золотое множилось и дробилось в стеклах высоток, в этом бесконечном бетоне и металле, и тем страннее было осознавать, что новый день еще не начался. Что это старый день отмотался на нулевую отметку и готовился бежать заново. Традиционное желтое такси Шнайдер ловить не стал — успел усвоить, выслушивая бесконечные соловьиные рулады Рихарда про Америку, что традиции это, конечно, хорошо, но непомерно дорого. Какой-то улыбчивый индус очень любезно согласился подвести его за приемлемую сумму — или малый просто кивал в ответ на любое слово, пытаясь скрыть неумение говорить по-английски. Впрочем, Шнайдер и сам недалеко ушел, поэтому его все полностью устраивало. Удивительно, но машин в столь ранний час на улицах уже была целая тьма. Нью-Йорк был муравейником похлеще, чем Берлин, и даже длинные тени, обрамленные золотыми потоками, не могли спрятать от взгляда бомжей, мусор и людскую толкучку, не замечавшую всего этого в попытке поскорее добраться до теплого рабочего места. Чувствовал себя Шнайдер странно. Может из-за джетлага, а может и из-за того, что собирался заявиться к явно не расположенному к общению Рихарду вот так, без приглашения, без единого намека, с бухты барахты. И даже с пустыми руками. Мысль зарулить в какой-нибудь магазин и купить выпить мелькнула и пропала. Во-первых, у Шнайдера совершенно не было с собой долларов наличкой, во-вторых — у Рихарда и так наверняка было чем поживиться. Шнайдер нахмурился, провожая взглядом стаю голубей, которые понеслись куда-то в сторону Центрального парка. В Берлине эти комки перьев тоже так носились к Тиргартену — их там подкармливали сердобольные прохожие и профессиональные безумцы, кажется, возомнившие себя повелителями птиц. Возможно, американцы делали как-то так же. В ушах почему-то шумело и свистело, и он откинулся на спинку, переводя дух. Ехать было недалеко, и машин, определенно, было еще достаточно мало, когда он прилетел — с каждой прошедшей минутой Шнайдер уверялся в этом все сильнее — город просыпался стремительно. В доме Рихарда было тихо. Даже звук шагов Шнайдера и его же дыхание не смогли нарушить эту странную, нездоровую тишину. Паника захлестнула его с головой. Показалось, что сейчас он увидит открытую дверь квартиры, увидит разбросанные вещи, кровь, рвоту, еще что-нибудь, увидит самого Рихарда… Но потом, повинуясь настойчиво и противно пиликающему звонку, в который Шнайдер вдавил палец, дверь открылась, и на пороге стоял заспанный и злой, как черт, Рихард. Вполне себе живой, относительно здоровый и, определенно, очень впечатленный картиной смертельно уставшего Шнайдера, почти упавшего сначала на проклятую дверь, а затем и на самого проклятого Рихарда. — Ты нам нужен, — пробормотал Шнайдер куда-то в широкое, горячее плечо, скрытое тонкой белой лямкой майки. В волосы на затылке немедленно пробрались чужие пальцы, Рихард погладил его, замирая от рук, скользнувших по его талии. — Я знаю. Он не отстранялся. Это было хорошо. Прижал к себе теснее и прижался сам. Это было очень хорошо. Шнайдер чувствовал себя уставшим и наваливаться на Рихарда было удобно. — Ты ублюдок. Шнайдер сделал вдох, впитывая в себя сонный запах Рихарда, всю его колючесть, ублюдочность, желание контролировать все и всех, готовность драться с кем угодно за каждого из них и перегрызать глотки всем, кто осмелится говорить, что их музыка дерьмо. Стремление вывернуться на изнанку, но доказать, что все эти разговоры — неправда. Страх и одиночество, толкнувшие его к наркотической яме. — Это я тоже знаю. Ладонь у него в волосах зашевелилась — Рихард погладил, а потом еще, и еще, и это было приятно, и раз Рихард так делал — ему тоже это было не отвратительно, да? — Могу предложить в качестве компенсации чашку кофе. Или косяк. Шнайдер рассмеялся, чувствуя, как в груди все дрожит. Была ли это усталость или что-то еще? Он не знал. И знать не хотел.