Место, где их ждут

МЕСТО, ГДЕ ИХ ЖДУТ

***

Семья Джонсонов сидела у теплой печи, из которого исходили яркие языки пламени, еле дающие хотя бы намёк на тепло. На днях стало очень холодно. На улице все завалило снегом, хоть и сейчас, по ощущениям, ни снежинки не выпало. Слева направо сидели мать, отец, младший сын и вдали от всех, весь укрытый одеялом, старший сын, который кашлял и выплёвывал кровь, пытаясь изо всех сил жаловаться на боль. Никто не мог помочь умирающему, ибо не было ничего, что могло бы ему помочь. Новый страшный вирус вышел из недр земли, поглотив одну маленькую деревушку, погубив всех в ней. Семья еле как дотащила кровать из другой комнаты для умирающего сына, чтобы хоть немного смягчить его страдания, хоть подушки и матрас давно превратились просто в лёд, одеяло, от прогрева печи, было слегка теплым, но слегка в данной ситуации ничего не значит. Если слегка, то ничего го хорошего. Да что там хорошего может быть? Среди них больной, который в любой момент может перенести смертельную заразу на кого угодно. Во время перетаскивания кровати из спальни до печи заняло три минуты, но этих трёх минут было достаточно, чтобы отец получил переохлаждение ноги до такой степени, что его нога уже стала вся синей. Тем временем, лицо и вообще все тело брата было синим, словно он не человек, а какой-то пришелец. Его лицо было покрыто в кусках еды, густой и липкой гнили, издающий сладкий запах, и в крови. У всех в доме, несмотря на печь с открытым огнём, были белые волосы и брови. Некоторые от холода, а некоторые просто поседели. Их руки безостановочно дрожали от холода и страха, глаза, словно погибли, не двигались так, словно уже были трупами, а их одежда превратилась в лёд, что крайне затрудняло простое движение, превращая его в трехкратно усложнённое движение. Все знали, что смерть будет страшным и не мимолётным, но никто в мире догадываться не мог, что у нее будут такие холодные руки. Их ждала смерть либо от холода и болезни, либо от отравления, ведь лёд растилающийся сверху на потолке и слегка на стене, мог дойти до печи и просто закрыть дымоход, из-за чего они могли попросту задохнуться. Их в любом случае ждала смерть, и зная это, никто не хотел даже есть, но им приходилось.

***

Отец, мать и младший ели дрожащими руками свой суп, который грелся буквально на открытом окне. Ну как суп. Скорее вода с остатками всякой всячины в доме, начиная от картошки, и заканчивая чудом выжившим тараканом. Им приходилось есть быстро, ведь каждые пару секунд суп в миске постепенно покрывался льдом. Они вели активную войну со льдом в супе и с голодом, который их донимал чаще обычного. Справа от них на кровати лежал умирающий сын. Он стонал, жалобно хрипел и просто пытался дышать. Его горло жутко опухло, из-за чего появлялась глинь во рту, которую приходилось либо глотать, после чего испытывая жуткие рвотные рефлексы, либо выплевывать, заставляя его скатываться по щеке, ведь из-за холода никто не додумается вытереть ему лицо. Также иногда выходила кровь, которую он старался выплевывать. Из-за опухшего горла он не мог нормально есть без жутких, болезненных криков или даже дышать. Он слегка бормотал, пытаясь молить о помощи и жаловаться о боли, но все знали, он больше не тот старший сын, которого все знали. Он был живым мертвецом, всё ещё дышащим по воле господа, ибо по другому его живучесть не объяснить. Однажды, мать, не желая слушать его всхлипы пыталсась задушить его подушкой, но кровать была как камень и об него можно было только разбить голову, что она, к сожалению, не смогла сделать. Отец внезапно отложил еду и крикнул, будучи раздраженнвм из-за умирающего сына, -Кто нибудь заткните его уже!! Мать положила миску с ложкой на пол и подошёл к умирающему сыну. Увидев его и заметив гниль на его щеке, она неловко убрала это с его лица голыми руками, растерев по своей шубе, сел на пол. Она пристально смотрела на его заплаканное лицо, чьи слёзки превращались в льдинки и не могла сдержать слёзы. Она пробормотала, -Сынок... Мне жаль... -с этими словами она встала и смотря в какое-то пространство села обратно, чтобы увидеть, что ее суп превратился в кусок льда с торчащей картошкой. Отец оставался на месте, поедая свою уже почти пустую миску с супом. Было ясно, он не мог смотреть на умирающего сына. Он хотел, чтобы он уже поскорее умер и оставил их от своих отвратных звуков и криков. Ему хотелось, чтобы холода не было, и даже того, чтобы они просто уже умерли. Да что там, все хотели этого. Даже младший сын. Младший сын тоже отложил суп и подошёл к брату, натягивая улыбку, что он хорошо умел. Его старший брат лежал на кровати, расставив руки по двум сторонам, не будучи способным ими двигать, а голова его лишь лежала, словно бездыханно, умея лишь моргать, двигать глазами и издавать мерзкие звуки. Младший решил подбодрить его, отчасти потому, что только это он и умел, -Брат, я знаю, ты болен, но с тобой все будет хорошо. Пройдет много-много дней, и ты поправишься! Я обещаю! Ты почувствуешь себя намного лучше! Я ведь знаю, у тебя много силы воли! Ты это вытерпишь! После этой проклятой зимы, мы всей семьёй пойдем в город и будем есть всю городскую стрепню, которую найдём! Мы будем покупать новую одежду и хвастаться ими с детьми! Мы... -он слегка запнулся, стараясь сдержать ком в горле, -Мы купим новые игрушки. Ты выживешь. Мы все выживем. Ты это знаешь. Я люблю тебя. Я бы все отдал, чтобы ты выздоровел. Пожертвовал бы миром. Я бы даже убил ради тебя! Пожалуйста, живи... -после чего младший просто сел на свое место, смотря на пустую миску, куда вскоре упали капельки слез. Отец, смотря на младшего слегка фыркнул, -Ты же знаешь, что у него нет шансов. -младшмй лишь кивнул, потирая свои сопли и слезы.

***

На следующий день, старшего не стало. Он умер в той же бездвижной позе, в том же месте, с тем же лицом. Даже когда он был жив, от трупа его нельзя было отличить, но сейчас он точно умер. Умер от болезни. В тот день, никто из семьи не проронил ни слова. Просто перетащили труп сына в угол, чтобы не занимал чужое место, сняли верхнюю одежду и порвали его, чтобы использовать как дополнительное одеяло и отобрали его одеяло, которое так и воняло его гнилью и кровью. В один момент, от этого отвратного запаха, мать стошнило прямо в пол, но никто даже не обратил внимания, никто даже не стал это убирать.

***

С этого момента, жизнь всей семьи остановилась. Никто ни о чем не мечтал, никто не говорил, ели через силу, вставали через силу, двигались через силу, жили через силу. Хотя, какая это жизнь? Это пытка холодом. Никто ни на что не надеется, никто ничего не говорит. Они потеряли свои личности, они потеряли свою индивидуальность, они потеряли свои лица. Вместо них теперь лёд, и ничто больше. Лишь лёд. Лишь лёд. Вся их жизнь больше не имеет значения. Они ушли вглубь их подсознания, не обращая внимания, что там лёд. Никто не жаловался, никто не говорил, никто не жил. Лёд теперь их жизнь. Лёд - их руки, ноги, тело, шея, голова, внутренности, сердце, все. У них лёд вместо лиц.

***

Вскоре заболела мать. Она безостановочно кашляла, голова у нее болела. Из ее рта начали безостановочно вытекать слюни в мерзкой линии, которая капала на пол. Ее вечный кашель очень сильно раздражал отца, а младший сын лишь смотрел в одну точку, закрывая уши своими маленькими ручками. Отец уже сошел с ума. Когда он увидел раздетый труп старшего в углу, он расплакался, потом рассмеялся, а потом с ужасом понял, что его жена заболела. Он потерял сына и даже этого не осознавал, но скоро он безвозвратно потеряет жену. Он сошёл с ума. Когда мать слишком громко и много плакала, он кричал на мать, пытаясь перекричать ее, бил ее и молил прекратить кашлять. Мать в свою очередь ничего не могла поделать. Она была обессилена и кашляла. Она ничего свое контролировать не могла, из-за чего из нее текли слюни. Отец, явно будучи раздраженным из-за этого, размазал ее слюни по ее лицу, после чего ударив прямо в нос сломал ее, выпустив всю её хлынувшую алую жидкость. В такие моменты младший сын вечно отдалялся от них и закрывал уши. Однажды, все сидели у печки. Мать уже превратилась в овоща. Ее слюни текли, она безостановочно кашляла мерзким и раздражающим свистящим кашлем, что похож был на скрежет тарелок об вилку и плакала от головной боли. Отец сжал свои дрожащие кулаки, стараясь сдержать гнев, но все таки он не выдержал. Он четким ударом ударил ее в грудья от чего она заорала и упала на пол. Отец встал и начал пинать ее живот с дикими крикам, -Я ЖЕ ПРОСИЛ ЗАТКНУТЬСЯ!!!! -он избивал ее и избивал с звериной яростью в своих больших безумный глазах с жутко нахмуренными глазами, словно он это делал по своему желанию. Внезапно младший бросился на его ноги, пытаясь остановить его, но тогда отец переключился на сына. Он принялся отпинывать сына с подобной бесстыжей яростью. -ПРЕКРАТИ!!! -крикнул младший, но отец продолжил. Внезапно, в стараниях уберечь себя от ударов, он нащупал нож, которым мать резала картошку. Он заметил, что отец стоял на обмороженной ноге. Тогда он понял, что другого выбора у него нет. Что-то щёлкнуло у младшего в груди. Мир взорвался белым светом. Кровь заглушила все звуки, кроме бешеного стука сердца. Он увидел в отце мерзкого монстра с красным лицом, которого нужно срочно убить. Мышцы сжались, челюсть свело оскалом. Его лицо исказилось до неузнаваемости в дикиц и жестокий лик. Он схватился за нож и вонзил его в ногу отца. Его крик? Пустота. Его страх? Топливо. Он был пропитан адреналином. В глазах плавало только одно: КРОВЬ. ЕЁ. НУЖНО. БОЛЬШЕ. Отец вскрикнул от боли и упал на пол. Время для младшего, словно, замедлилось. Он очень быстро подполз к монстру у его груди. Он быстро окинул взглядом его кровоточащую ноги, возле которой было море крови. Его лицо скривилось в беспощадном лике жестокого убийцы, в кого он и превратился. Он принял такое жестокое решение. Он решил снести с лица отца самодовольную ухмылку, поглощавшим его лицо, оголявшую всю его звереподобную сущность. Лезвие вошло под ключицу, как в масло. о Один резкий толчок, и сталь упёрлась в кость. Лицо отца внезапно раскрылось в жутком лике боли. Младший провернул нож, услышал хруст, и тогда хлынула кровь. Горячая. Липкая. Она брызнула ему в лицо, залила губы. На вкус как ржавые гвозди. Его пальцы обхватили руку младшего. Второй удар — под рёбра, с поворотом. Потекло очень много отвратной алой жидкости, протекая рекой по его руке с отвратный звуком такого же отвратного капания. Он уже не дышал, но он бил ещё раз. И ещё. Он бил ножом ему прямо в грудь, потроша его тело, мышца и вытаскивая наружу куски костей, одновременно потроша его плоть с отвратительным хрустом. Вся его рука была в крови его отца. Его любимого отца. Ему понравилось. Он продолжил бить. Появилась воющая пустота, которая сменила его тяготеющее чувство льда внутри. Он продолжил уже по его животу, вытаскивая липкие и скользкие кишки, играя с ними как с игрушками. Кровь ещё пульсировала в разрезанных артериях, когда его пальцы погрузились в рану. Тёплая. Липкая. На удивление глубокая. Он наклонился ближе, наблюдая, как багровые волны плоти расступаются под нажимом, будто море перед пророком. Кишки напоминали перезрелые фрукты - лоснящиеся, упругие, готовые лопнуть от одного неосторожного движения. Он сжал горсть, наслаждаясь тем, как скользкая ткань выскальзывает между пальцев, оставляя за собой кровавые нити. Глаза жертвы были ещё влажными. Он прижал ладонь к её щеке, сравнивая температуру – тёплый мрамор, быстро остывающий. Когда он раздвинул рёбра, они затрещали, как старые половицы. Внутри всё дышало паром – лёгкие, печень, ещё дёргающееся сердце. Он обхватил его обеими руками, ощущая последние сокращения. Такое хрупкое. Такое... красивое. Он слизал с его пальцев всю оставшуюся кровь и жидкость от органов. Медная сладость. Совершенство. Младший решил добавить небольшой штрих. Покрасить его лицо, как его отец часто делал в детстве. Сначала покрасить глаза. Он поднес нож к глазу. Лезвие вошло в роговицу не сразу - сначала выпуклая поверхность прогнулась под давлением. Затем, с тихим хрустом, словно лопнула натянутая плёнка, кончик ножа прорвал оболочку. Стекловидное тело вытекло тёплой прозрачной жидкостью, смешиваясь с внезапно хлынувшей кровью из лопнувших капилляров. Глаз сморщился, будто пытаясь отвернуться, но клинок уже глубже вошёл в орбиту, скользя по внутренней стенке с мокрым скрипом. Когда нож провернули, раздался отчётливый щелчок — повреждённая мышца, державшая яблоко, разорвалась. Глаз съехал в сторону, повиснув на тонкой нитке нерва, как окровавленный маятник. В глубине глазницы что-то белело — обнажённая кость, процарапанная сталью. Так он и сделал со второй, но хруста уже не было, и поэтому он решил сломать ему палец, чтобы услышать тот так его волнующий хруст. Переместив клинок к щеке, убийца сначала лишь прижал остриё к коже, наблюдая, как под тонким слоем кожи образуется вмятина. Затем, медленно увеличивая давление, проткнул её. Первым поддался внешний слой — мягкий, податливый. Потом мышцы, упруго сопротивляющиеся, пока лезвие не разорвало волокна с едва слышным чавкающим звуком. Щека расползлась, обнажая влажную внутренность. Между краями разреза мелькали зубы — белые, неестественно ровные на фоне кровавой кашицы. Язык, рефлекторно дёрнувшийся к новой дыре, коснулся лезвия и тут же отпрянул, оставив на стали слизистый след. Кровь не хлынула сразу - сначала лишь густые капли выступили по краям раны, затем поток усилился, заливая подбородок, шею, сливаясь в липкую лужу на груди. Воздух, проходя через разрез при последних судорожных вдохах, создавал пузырящуюся пену, окрашенную в розовый. Младший, не вынимая ножа, провёл свободной рукой по щеке жертвы, погружая палец в разрез. Ткань внутри была горячее, чем снаружи, почти обжигающей. Мышцы, всё ещё подрагивающие, сжимались вокруг вторжения, словно пытаясь зажать рану. Он надавил сильнее, проникая глубже, пока ноготь не коснулся влажной внутренней поверхности зубов. Вытащив палец, он размазал кровь по своему запястью, наблюдая, как алая полоса контрастирует с бледной кожей. Затем прижал ладонь к глазнице, заполняя впадину, ощущая под пальцами остатки стекловидного тела — теперь холодные, желеобразные. В последних конвульсиях, тело дёрнулось, и нож, всё ещё торчащий в щеке, качнулся, расширяя рану. Из неё выскользнул кусок чего-то розового - разорванная слизистая, возможно, часть дёсны. Убийца поднял этот лоскут плоти, рассматривая на свету, прежде чем медленно, почти нежно, вложить его обратно в разрезанную щеку. Когда всё было кончено, он вытер лезвие о свою же одежду, оставляя длинный красный мазок. На мгновение его взгляд задержался на этом следе - идеально ровном, почти художественном. Затем пальцы сами собой потянулись к лицу, собирая остатки влаги с ресниц, и он облизал их, зажмурившись от интенсивности вкуса — медного, с едва уловимой горчинкой. Тело перед ним уже не дёргалось, но рана на щеке всё ещё пульсировала, выпуская последние пузырьки воздуха. Он накрыл её ладонью, как бы желая сохранить это тепло подольше, чувствуя, как жизнь окончательно уходит через пальцы. Что-то внутри младшего вдруг щёлкнуло. Сначала это было физическое ощущение — внезапная тяжесть в груди, будто всё тело наполнили свинцом. Пальцы сами разжались, выпустив окровавленный нож, который глухо шлёпнулся в липкую лужу. Взгляд, ещё секунду назад ясный и сосредоточенный, теперь метался по изуродованному телу, не в силах зацепиться за что-то одно. Желудок сжался, горло перехватило. Колени подкосились, и он рухнул на пол, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. -Папа... -тихо шепнул младший, осматривая на его обезображенное лицо. Руки тряслись. В висках стучало. Перед ним лежало... это. Щеки, превращённые в кровавые лоскутья. Грудь, вспоротая до рёбер, с обнажёнными лёгкими. Живот, из которого вывалились сине-розовые петли кишок, уже начинающих остывать. И глаза... пустые, раздавленные, с мутной жидкостью, застывшей на щеках, как стеклянные слёзы. Он закрыл лицо руками, но это не помогло — запах крови, резкий и сладковатый, всё равно проникал в ноздри, въедался в кожу. Но потом... Потом он заметил, как свет от окна играет на мокрой поверхности ран, создавая странные блики. Как кровь, смешиваясь с лимфой, образует причудливые узоры на полу. Как мышцы на лице жертвы, уже остывая, застыли в гримасе, которая вдруг показалась ему... прекрасной. Дыхание замедлилось. Тремор в руках утих. Он потянулся к трупу, почти неосознанно. Пальцы коснулись разреза на щеке, скользнули по краю раны, ощущая её неровные, рваные края. Кожа подушечек чувствовала каждую шероховатость, каждый срез, оставленный лезвием. Он надавил — и из разреза выступила свежая кровь, алая, почти живая на фоне бледнеющей плоти. Рука опустилась ниже, к груди. Рёбра, обнажённые под слоем мяса, белели, как мрамор. Он провёл пальцем по одному, почувствовал лёгкий хруст — хрящ, ещё не до конца остывший, подался под нажимом. Живот... Кишки, уже теряющие эластичность, всё ещё сохраняли тепло. Он взял одну из петель, сжал в кулаке, ощущая, как скользкая ткань медленно соскальзывает между пальцев. Глазницы... Пустые, мокрые, с остатками разорванных мышц. Он наклонился ближе, заглянул внутрь, как в туннель, ведущий в никуда. И вдруг понял, что улыбается. Он откинулся назад, окидывая взглядом всю картину. Кровь. Потрошённая плоть. Вывернутые наружу внутренности. И он — единственный, кто видел это. Кто создал это. Грудь вздымалась чаще, в животе закружилось что-то тёплое и липкое, совсем не похожее на прежний ужас. Он лёг рядом с трупом, прижался окровавленной щекой к его плечу, обнял за талию — так, как он обнимал отца после тяжёлого дня. И закрыл глаза, наслаждаясь моментом. -Папа. -сказал он, уже с воодушевлением.

***

Тишина. Только его собственное дыхание, хриплое и неровное, нарушает мёртвый покой этого места. Он стоит среди развороченной плоти, среди луж тёмной, почти чёрной крови, среди обнажённых внутренностей, блестящих под тусклым светом лампы. И — никого. Ни криков. Ни шагов за дверью. Ни сирен вдали. Совсем никого. Лишь раздетый труп брата и избитый труп матери. Он медленно поворачивает голову, озирается, прислушивается к пустоте. И понимает. Оно приходит волной — сперва лёгкое щекотание в груди, потом горячая дрожь, разливающаяся по всему телу. Он может делать что угодно. Здесь, в этом забытом богом доме. В этой забытом богом деревушке. Он смотрит на свои руки, на засохшую кровь под ногтями, на брызги, запёкшиеся на коже. И улыбается. Он опускается на колени рядом с трупом, проводит ладонью по вспоротому животу, ощущает под пальцами остывающие внутренности. Его. Только его. Никто не отнимет. Никто не увидит. Он может оставить его так — разорванным, изувеченным, прекрасным. Или может сделать больше. Разрезать глубже. Вырезать куски. Сохранить что-нибудь на память. Ведь никто не придёт Никто не узнает Он откидывается назад, садится на пол, прислоняясь к стене. Перед ним — его творение. Рот жертвы полуоткрыт, словно в немом крике, но звуков нет. И никогда не будет. Он закрывает глаза, вдыхает запах крови и смерти, чувствует, как власть пульсирует в его венах.

Он — БОГ этого места.

***

Младший подошёл к избитому трупу мамы, которая уже была словно чужой. Он ничего не чувствовал, кроме желания. Такого режущего, воюющего и притягательного желания. Желания резать. Потрошить. Играть с органами. Выкалывать глаза. Он присел на корточки, рассматривая ее лицо - морщины у глаз, которые он помнил с детства, теперь казались глубже, резче. Не смей так смотреть на мать! - ее голос звенел в памяти, когда он в пять лет разбил тарелку. Лезвие ножа коснулось века. Кожа поддалась легче, чем он ожидал. Вспомнилось, как она зашивала ему пораненную коленку, ее пальцы такие уверенные, игла входила в плоть без колебаний. Глазное яблоко лопнуло с тихим хлюпающим звуком, выпуская прозрачную жидкость. Он аккуратно поддел его кончиком ножа, вынимая как виноградину из кожуры. Мама, посмотри, какой я красивый!" - он крутился перед зеркалом в новой одежде. Теперь он рассматривал пустую глазницу, заглядывая внутрь, где белела кость. Второй глаз сопротивлялся сильнее, мышцы дергались, будто пытались отвернуться. Младший сказал, -Мама, смотри, какая ты красивая. Грудь. Он помнил ее тепло, когда она прижимала его, маленького, к себе. Теперь лезвие скользнуло по старому шраму от кесарева, повторяя линию. Ребра хрустнули, как ветки под ногами. Я тебя люблю, сынок. - шептала она, укладывая его спать. Теперь ее язык лежал на полу, розовый и влажный, похожий на кусок сырого мяса из их холодильника. Он поднял его, рассматривая знакомую родинку на нижней стороне - ту самую, что двигалась, когда она ругала его за двойки. Кишки вывалились тяжелыми петлями. Спи спокойно, мама. - прошептал он слова, которые она когда-то говорила ему. Руки – эти костлявые, вечно дрожащие руки, которые так часто поднимались на него – отходили легко, с хрустом сухожилий. Он вспоминал, как они хватали его за ухо, за волосы, за воротник, и теперь резал особенно тщательно, слой за слоем, пока не дошел до кости – белой, чистой, такой же нетронутой, как ее любовь в последние годы. Ноги, эти вечно уставшие ноги, которые таскали ее по соседкам, он отрезал по суставу, наблюдая, как они дергаются в последний раз, как тогда дергалась ее нога под ним, когда он в десять лет упал с велосипеда, а она вместо помощи дала подзатыльник. Когда осталась только голова – эта глупая, вечно качающая головой, вечно осуждающая голова – он поднял ее за волосы. Рассмотрев ее голову, он решил оставить ее. Он сидел на залитом кровью полу, его пальцы судорожно сжимали и разжимались — липкие, теплые, пропитанные ее. В груди бушевало что-то дикое и горячее, волнами подкатывало к горлу, вырывалось хриплым смехом, который тут же обрывался рыданиями. -Вот ты и сдохла наконец, старая карга! — мысль пронеслась яростно, но тут же обожгла. Слезы текли по его перепачканному лицу, оставляя чистые дорожки, как когда-то в детстве, когда она вытирала его сопливые щеки своим жестким фартуком. Они превратились в льдинки. Он пнул отрезанную руку — эту костлявую, вечно указывающую руку — и она шлепнулась в лужу крови, пальцы все еще сложенные в знакомый укоризненный жест. -Вот, получай! Получай за все свои "ты-неблагодарный"! Но когда он взглянул на ее голову — эту седую, с обвисшей кожей голову, которая теперь лежала на боку, как забытая кукла — в горле встал ком. МАМА. Настоящая, та самая, что когда-то пела ему колыбельные. -Ненавижу тебя! Ненавижу! - он бил кулаками по ее останкам, но с каждым ударом сила уходила. Потом просто сидел, обхватив колени, качаясь вперед-назад, как тогда, в пятилетнем возрасте, когда она запирала его в чулане за провинности. Кровь на его руках начинала подсыхать, трескаться. Он поднес ладонь к лицу, вдыхая этот металлический запах — ее запах, смешанный теперь с его потом, его слезами. Они были льдинками. -Сдохла! Сдохла как собака! Как и заслужила! -крикнул младший. Но когда он попытался встать, ноги подкосились. Он упал рядом с тем, что когда-то было матерью, и вдруг обнял окровавленный торс, прижавшись лицом к холодной уже коже. -Прости... мам... прости... — шептал он, целуя вспоротый живот, тот самый, что носил его девять месяцев. А потом снова завыл от ненависти, от боли, от страшной, невыносимой свободы. В последний раз вытер лицо — теперь уже полностью красное от крови — и плюнул в пустую глазницу. -Спи, сука.

***

Он стоял перед ним, сжимая в пальцах нож, но лезвие лишь царапало ледяную корку, оставляя белесые борозды на прозрачной поверхности. Брат казался теперь хрустальной статуей — веки, губы, даже ресницы, всё было сковано слоем льда, будто время застыло в момент его последнего всхлипа. Кожа под наледью просвечивала синевой, как глубокая вода. Он ударил лезвием в грудь — клинок звякнул, отскочил, не оставив даже царапины. Пальцы онемели от холода, но он бил снова, яростнее, пока нож не выскользнул из рук и не загремел по полу. Он схватил брата за плечи, тряс, но тело лишь глухо стукнулось о стену дома, не подавая признаков жизни. Лёд не таял. Даже дыхание, если поднести ладонь ко рту, не оставляло на поверхности инея. -Ты и мёртвый издеваешься... Но ответа не было. Только тишина, и лёд, который не поддавался. Вскоре он решил его бросить.

***

Он теперь сошел с ума. Все мертвы. Он один. Все его действия за день были одними. Разводил печь, сидел перед ним, ел останки, после чего часами мысленно издевался над распротрошеными трупами родителей, после чего плакал и сожалел, а под конец с извращённым восхищением смотрел на замороженные трупы и восхвалял себя.

Акт Первый

Он стоял над ними, нога на груди отца, пальцы вцеплены в мать еще теплые волосы. Их лица, некогда строгие, теперь были лишь искаженными масками — разбитые челюсти, вырванные языки, пустые глазницы, из которых он выковырял глаза, как желатин из формочки.

-Папочка, ну что, кто теперь "глава семьи"? - мысленно ехидничал он, пиная отцовскую отрубленную руку, ту самую, что когда-то поднималась на него в гневе.

Мамочка, а где твои нравоучения? — он разворотил ей живот, вытаскивая кишки петля за петлей, как будто разматывал клубок ее вечных упреков. Эти кишки он, конечно же, заранее размораживая в печи.

Они лежали теперь в лужах собственной крови, в странных, почти комичных позах — отец с вывернутыми суставами, мать с разинутым, беззубым ртом. Он рассмеялся, представив, как они выглядели бы сейчас со стороны — как дешевые куклы, брошенные после детской истерики.

АКТ ВТОРОЙ

Но смех застрял в горле.

Он вдруг увидел, как из разреза на материнской щеке вытекает слюна.

Мама... папа....

Он упал на колени, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с кровью на губах.

-Я... я не хотел... нет, я хотел, но...

Он схватил отцовскую руку — холодную, давно неживую — и прижал к своему лицу, как когда-то в детстве, когда боялся грозы. Но теперь она не гладила его по голове.

-Почему вы заставили меня это сделать?! — завыл он, бьющий кулаками по полу, по их телам, по самому себе.

АКТ ТРЕТИЙ

А потом... наступила тишина.

Он поднял голову, оглядывая свою работу.

Какая... красота

Отец, с его вывернутыми ребрами, напоминал современную скульптуру — абстрактную, мощную. Мать, с ее аккуратно выложенными вокруг головы кишками, была похожа на нимфу из какого-то декадентского полотна.

Он провел пальцем по разрезу на ее животе — так художник подписывает картину.

"Я... я создал это"

Встав, он отошел на шаг, любуясь композицией.

"Вы хотели, чтобы я стал великим? Ну вот. Я превзошел все ваши ожидания"

Он вытер слезы, оставив на лице кровавые полосы — как боевую раскраску.

"Спасибо вам за уроки. Без вас... я бы никогда не смог"

И, поправив отцовский вывихнутый палец, чтобы тот смотрелся эстетичнее, он улыбнулся.

Настоящий художник должен быть благодарен своим музам.

***

На брата ему было уже как-то плевать, ведь он был лишь куском льда. Отец - идеальное дополнение к миру его кровавых мазков, а мать... Лишь такая же краска. Его рассудок расшатан. Он больше не понимает, где лёд, а где конец.

***

(ДАЛЕЕ ПСИХОДЕЛ)

Он сидел посреди комнаты, заваленной раздавленными будильниками, и гладил по голове дохлого голубя, привязанного к палке от швабры. — *Ты слышишь, как они шепчутся?* — захихикал он, прикладывая ухо к рыбьей голове, торчащей из стены. Рот рыбы шевелился, выдавая пузыри, в которых действительно *просвечивали* слова: **"Съешь паука — получишь пропуск в третье ухо Бога!"** Он закатился смехом, катаясь по полу, задевая ногами гирлянду из собственных вырванных ногтей, развешанную над диваном. — *Ха-ха-ха! Они же все врут!* — выкрикнул он в потолок, где вместо лампы висела банка с мутной жидкостью и плавающим в ней детским зубом. Зуб *подмигнул* ему в ответ. В углу телевизор с разбитым экраном показывал только *цветные полосы*, но он *видел* там целые миры: — *Смотри-ка!* — он тыкал пальцем в мерцающий снег помех. — *Это же мой дедушка жует облака! А вон там... о боже... там я сам, но у меня ноги из мармелада!* Он схватил со стола пустую бутылку и принялся *разговаривать* с ней, склонив голову набок: — *Ты говоришь, что если я разобью тебя об пол, то освобожу семь духов пылесосов?* — его плечи затряслись от нового приступа смеха. — *Но я же не дурак! Я знаю, что ты на самом деле...* Он притих, поднес бутылку к губам и *прошептал*: — *...переодетая королева тараканов.* И тут же швырнул ее в стену. Стекло разлетелось *идеально симметрично*, образовав *священную мандалу*. — *Вот видишь!* — он захлопал в ладоши, подпрыгивая на месте. — *Я же говорил! Теперь они свободны!* Он плюхнулся на пол, уткнувшись лицом в липкий ковер, и зашептал *серьезно*: — *Тссс... не мешайте... я слушаю, как растут мои волосы... Они рассказывают мне анекдоты про пустоту...* Его тело вдруг затряслось в новом припадке хохота — *тихого, прерывистого, как сигнал SOS из параллельного мира.* Он споткнулся о что-то мягкое — отрезанную руку, пальцы которой все еще сжимались в знакомом укоризненном жесте. *"Ха... папина рука..."* Голос сорвался в истерический хрип. Перед ним лежали *они* — вернее, то, что от них осталось. Но были ли это *настоящие* родители, или просто очередная шутка его сломанного мозга? Мать. Ее живот был вспорот, кишки выложены *таким аккуратным узором*, будто кто-то старался сделать *красиво*. Грудь разрезана на сегменты, как праздничный торт. А лицо... о, лицо! *"Мамочка, ты всегда говорила — улыбайся!"* Ее губы были *растянуты* в жуткой ухмылке — кто-то разрезал углы рта до ушей. Глаза выколоты, но в пустых глазницах *что-то блестело*. Он наклонился ближе. *"Конфетки?!"* Да. Кто-то засунул в глазницы *леденцы* — красные, липкие, тающие от тепла трупа. Он захохотал, схватившись за голову. *"Это же твои любимые, да?! С ментолом!"* Отец. Его голова *сидела* на холодильнике, как тыква на Хэллоуин. Тело же... *"Пап, ну кто так ноги ставит?!"* Ноги были *прикручены* к потолку, ступнями вверх. Туловище распластано на столе, а из вспоротой спины *торчали* столовые приборы — вилки, ножи, даже половник. *"Семейный ужин?!"* — он закатился смехом, спотыкаясь о отцовскую селезенку, которая *отползла* в угол. Но потом... Потом он *увидел*. На стене, кровью, было выведено: **"С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, СЫНОК"** И тут его смех *сломался*. *"Это... это не я..."* — он тыкал пальцем в надпись, оставляя кровавые отпечатки. *"Я же не... я не помню..."* Галлюцинации? Или *он* это сделал в каком-то другом состоянии? *"Нет-нет-нет..."* Он схватил мать за волосы, тряся ее головой. *"Кто это сделал?! Кто?!"* Мертвые губы *шевельнулись*. *"Ты же знаешь..."* — прошептали они. И тогда он *закричал*. Но даже этот крик рассыпался в *смех* — дикий, неконтролируемый, *как последний сигнал тонущего корабля*. Где реальность? Где галлюцинации? Он уже не чувствовал холода. Только странную тяжесть в конечностях, будто кто-то наполнил его кости свинцом. Пальцы побелели, скрючились — такие нелепые, чужие. Дыхание замедлялось. Каждый выдох — тонкое облачко, тающее в темноте. *"Смешно... совсем как в детстве... перед сном..."* Веки налились свинцом. Где-то вдали, сквозь нарастающий звон в ушах, ему почудился голос матери: *"Спи, сынок. Просто закрой глазки..."* Но он больше не дрожал. И это было... ...так **тихо**.

***

Он любил ее. Любил так, что кости ныли от этого чувства, будто впитывали яд. Любил, стискивая зубы, когда она касалась его руки — будто ее пальцы оставляли на коже ожоги. Каждое ее "доброе утро" било по ребрам, как плеть. *"Я не заслужил"*, — думал он, глядя, как она наливает ему чай. *"Не заслужил эту теплую кружку, эти смеющиеся глаза, этот голос, который не кричит..."* Он копил ее улыбки, как вор, — тайком, с дрожью в животе. Прятал в памяти моменты, когда она, не зная, гладила его по волосам, и ему хотелось *вопить* от стыда. Потому что где-то глубоко, под ребрами, жило *знание*: **Настоящая любовь должна была убить его.** Не эту — тихую, терпкую, как неспелый гранат. А *ту* — с кулаками, с плевками, с лезвием у горла. Ту, что он *заслужил*. А она... Она просто *была*. И от этого ему хотелось разорвать грудь и *вытащить* это гниющее чувство, чтобы наконец *задохнуться* по-настоящему.

***

Тени становились длиннее, краски блекли. Мир, некогда такой шумный и требовательный, постепенно терял четкость очертаний, как старая фотография, выцветшая на солнце. Он сидел у окна, наблюдая, как последний луч света цепляется за горизонт, словно боится упасть в темноту. Ветер шевелил занавески — те самые, что она когда-то выбрала, смеясь над его нерешительностью. Теперь они казались ему такими же призрачными, как воспоминания. Чашка на столе остывала. Чай в ней больше не дымился, отражая потускневшее небо. Он провел пальцем по краю, ощущая, как холодный фарфор отнимает последнее тепло. Где-то за стеной смеялись дети. Их голоса доносились приглушенно, будто из другого времени. Он закрыл глаза, и перед ним промелькнули лица — те, что когда-то были важны, те, что он когда-то потерял. Тишина становилась все гуще, заполняя комнату, как вода в тонущей лодке. Даже часы на стене, обычно такие назойливые, теперь молчали, их стрелки застыли в немом ожидании. Он вздохнул, и этот вздох оказался таким легким, будто груз, который он тащил всю жизнь, наконец растворился в воздухе. А потом... ...просто **конец**.

***

Конца не было. Вместо тьмы — ослепительная белизна. Вместо покоя — бесконечное падение сквозь слои собственной памяти. Он кричал, но звук растворялся в вакууме. Он пытался закрыть глаза — но век больше не существовало. Каждую секунду распадались и собирались заново: - Кости, ломающиеся под весом всех несказанных "прости" - Кожа, сдираемая ветром из забытых обещаний - Сердце, которое продолжало биться — только чтобы доказать: **боль может быть вечной** Где-то в этом хаосе мерцали обрывки того, что когда-то называлось жизнью: * Ее руки, тянущиеся к нему — но всегда не достающие * Собственный голос, врущий "я в порядке" * Дверь, которая никогда не открывается А потом — новый виток. Те же ошибки. Те же раны. Тот же ледяной ужас осознания: **Это не наказание.** **Это просто — то, что есть.** И нет даже кого-то, кто мог бы услышать его вопль. Потому что вечность — это когда твои муки даже не становятся эхом. Просто **белый шум мироздания.**

***

Это и есть конец жизни младшего. Вся его жизнь - скрытая агрессия, которая влилась в убийство, а позже в сумасшествие. Его ждала смерть, после которого не было финала. Был лишь ад. И этому аду он был рад. Ведь это счастье. Ведь это не лёд. Ад - это место, где ждут его. Он теперь никто. Как и во время зимы. Он будет гореть, пока его мать, отец и старший брат останутся льдами.

ЛЕД ВМЕСТО ЛИЦ