Самосуд

Хеку с трудом оторвалась от окна и, отбросив сигарету в пепельницу, рухнула обратно на кровать. Голова была тяжёлой, будто внутри кто-то налил свинец. Она закрыла глаза, но стоило это сделать, как перед внутренним взором вспыхнули мерзкие образы: разбитое зеркало, вырванные пряди волос, кривые тени, корчащиеся в беззвучном хохоте. Её передёрнуло. Сил больше не было, но и оставаться в этом состоянии — тоже. Она резко поднялась, дрожащими руками провела по волосам и стиснула зубы. Нужно чем-то заняться, чем угодно, лишь бы не думать, не слышать, не видеть. Внутренний голос презрительно фыркнул, но на этот раз она его проигнорировала. Оглядев комнату, она наткнулась взглядом на стопку тетрадей. Мысли путались, но рука сама потянулась за одной из них. Чёрная обложка, заляпанная краской, потрёпанные страницы, исцарапанный от частого использования корешок. Её дневник. Она давно не писала в него. Открыла, пробежалась взглядом по строчкам. Кривой, нервный почерк. «Я гнию. Всё вокруг гниёт. Я не знаю, кто я. Я не хочу быть. Я не хочу быть. Я не хочу быть.» Тошнота подкатила к горлу. Она быстро перевернула страницу. Ещё одна запись. И ещё. Все они были пропитаны одной и той же болью, теми же страхами, теми же проклятыми мыслями, которые не давали ей покоя. Хеку задышала чаще. Рука сжала край страницы так сильно, что бумага угрожающе затрещала. Она с усилием захлопнула дневник и швырнула его на стол. Хватит. Она не хочет это читать. Не хочет в это погружаться. Дрожь прошла по телу, но теперь не от страха, а от гнева. На себя. На этот грёбаный голос в голове. На всё. Она снова схватила сигарету, закурила, глубоко вдохнула. Дым заполнил лёгкие, немного утолив внутренний хаос. Хеку закрыла глаза, выдохнула. В этот момент дверь в её комнату тихо скрипнула. Хеку чуть вздрогнула от скрипа двери, но, повернув голову, увидела, как в комнату, плавно ступая, зашёл её кот — лысый, морщинистый сфинкс по имени Пушок. Его розоватая кожа отливала под светом тусклой лампы, а большие ушастые глаза с лёгким прищуром, как всегда, смотрели на неё с непередаваемым выражением то ли презрения, то ли глубочайшей мудрости. Пушок лениво подошёл ближе, прыгнул на кровать и моментально занял её половину, нагло растянувшись. — Придурок, — устало выдохнула Хеку, стряхнув пепел в пепельницу. Пушок не удостоил её даже взглядом, лишь медленно моргнул, будто давая понять, что вообще-то это он тут хозяин. Он потянулся, зевнул, свернулся клубком, поджал лапы и довольно замурчал. Хеку наблюдала за ним, продолжая курить. Что-то в его расслабленной наглости её успокаивало. В этом мире, полном мерзости и тревог, существовал хотя бы один, кому было абсолютно плевать на все её проблемы. Он просто жил, спал, ел и грелся на батарее, и плевать, что творится в её голове. Хеку вздохнула, потушила сигарету, скинула халат и медленно легла рядом с котом. Тот лишь шевельнул ухом, но даже не подумал отодвигаться. Она легонько провела рукой по его бархатистой коже. Пушок потянулся к её пальцам, ткнулся в них носом и замурчал громче. — Тебе-то хорошо, — пробормотала Хеку, устремляя взгляд в потолок. Кот не ответил. Он никогда не отвечал, но в этом и был смысл. Хеку пролежала так ещё минут десять, уткнувшись в потолок и прислушиваясь к мурчанию Пушка. Но ощущение пустоты в желудке начинало раздражать. Она не любила чувство голода, оно делало её слабой, злой, невыносимой. Однако и есть она тоже не хотела. Это был вечный конфликт. Сжав зубы, она резко встала с кровати, по пути натянув на себя мешковатый свитер, и вышла на кухню. Пол был холодный, свет от уличных фонарей резал глаза. В холодильнике было почти пусто: что-то неаппетитное, что-то просроченное, что-то, от одного вида чего её тошнило. Она медленно провела пальцами по стеклу полки, раздумывая. «Просто поешь, просто поешь…» — эта мысль раздражала. В горле уже стоял ком. Внутренний голос тихо шептал: «Ты не должна. Ты же знаешь, что это тебе не нужно». Но тело требовало своё. Она достала яйцо, рис, кусочек сыра. Это было что-то простое, что-то, что не вызывало отвращения. Вода закипела, Хеку засыпала рис, медленно помешивая. Она чувствовала, как нарастает напряжение — каждое движение казалось неправильным. В голове возникли картины: как эта еда потом будет внутри неё, как она заполнит её, сделает тяжелее. Она стиснула зубы и продолжила готовить. Пушок, проснувшийся и лениво вышедший следом, запрыгнул на стол и посмотрел на неё с присущей ему наглостью. — Не смотри так, — бросила ему Хеку. Кот медленно моргнул. В ответ она закатила глаза и продолжила готовку. Когда всё было готово, она осторожно положила на рис кусочек сыра и аккуратно разбила сверху яйцо. Жёлток медленно растекался, создавая что-то почти эстетичное. Она села за стол, вяло помешивая ложкой. Каждый кусок был борьбой. Хеку заставляла себя прожёвывать, заглатывать, не думать, но мысли всё равно лезли. Еда — враг. Еда — слабость. Еда — контроль. Она отложила ложку после нескольких кусочков. Грудь сдавило тревогой. Было ощущение, что с каждой секундой она становится толще, что её тело расширяется, становится не таким, как должно. — Дерьмо… — прошептала она, вставая. Пушок недовольно посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на миску с недоеденной едой. — Если хочешь — доедай, — буркнула Хеку и вышла из кухни, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. Хеку едва успела дойти до ванной, как внутри всё сжалось в болезненной волне паники. Грудь сдавило, в голове звенело от напряжения. Казалось, что рис с сыром и яйцом уже не в желудке, а разливается по всему телу, делая его тяжелее, шире, отвратительнее. Её дыхание участилась, ладони стали липкими от пота. Она замерла перед зеркалом, глядя на своё отражение. Голубые светящиеся линии на коже, серые полосы на щеках, разноцветные волосы, за которыми она пыталась спрятаться. В глазах читалось отвращение. Она приподняла свитер, обнажая живот, и напряжённо вгляделась в своё отражение. Она видела каждый миллиметр кожи, каждый намёк на складку, каждый малейший изъян. — Чёрт, — прошептала она, чувствуя, как в горле поднимается тошнота. Ещё секунда — и она уже стояла на коленях перед унитазом, вцепившись пальцами в его холодный край. Она ненавидела этот процесс, но он приносил облегчение. Два пальца в горло, напряжённый рвотный рефлекс, и вся ненавистная еда покинула её тело. Всё было таким же, как всегда: горький привкус, жжение в горле, слёзы, выступающие на глазах. Когда приступ закончился, Хеку тяжело вздохнула и опустилась на пол, обхватив руками колени. Её пальцы дрожали, сердце колотилось, но внутри было хоть какое-то ощущение контроля. Она снова посмотрела на своё отражение в зеркале, скривилась и отвернулась. Пушок зашёл в ванную, оглядел её взглядом, в котором читалась смесь любопытства и непонимания. — Тебе бы это не понять, — тихо сказала Хеку, прикрыв глаза. Но что-то внутри не отпускало. Чувство было недостаточным. Всё ещё хотелось наказать себя за слабость, за эти несколько глотков, за саму мысль, что она позволила себе есть. Она медленно встала, включила воду и помыла лицо. Затем вытащила из ящика маленькие ножницы — они не были острыми, но достаточно удобными для того, чтобы оставить след. Первый надрез — лёгкий, поверхностный. Второй — глубже. Третьий — болезненный, но приятный. Жёлтые капли медленно скатывались по бледной коже, пропитывая светящиеся голубые линии. Дышать стало легче. Голова прояснилась. Она посмотрела на раны, оценивая их, затем аккуратно вытерла кровь полотенцем. — В этот раз хватит, — пробормотала себе под нос, заправляя ножницы обратно в ящик. Она вышла из ванной, натягивая рукава, и снова рухнула на кровать. Пушок запрыгнул к ней, тёплым телом прижимаясь к её руке. Хеку тяжело выдохнула и закрыла глаза, погружаясь в знакомую пустоту. Хеку провалилась в зыбкое состояние между сном и реальностью. Мысли путались, обрывки образов всплывали и исчезали, оставляя за собой липкое ощущение тревоги. Тело ныло, но это было приятное, знакомое чувство — словно доказательство, что она контролирует хоть что-то. Где-то вдалеке прозвучал стук. Слабый, но резкий, он пронзил её беспокойную дремоту. Она не сразу поняла, что это был звук реальный, не плод её уставшего сознания. Кто-то стоял за дверью. — Хеку? Это был голос Эшу. Тёплый, мягкий, но с ноткой тревоги. Хеку вздрогнула. Она не хотела, чтобы сестра её видела. Не сейчас. Не в этом состоянии. — Ты в порядке? Пушок зашевелился, недовольно мяукнул, потягиваясь. — Да, — ответила Хеку, хотя голос её прозвучал хрипло. Она прочистила горло. — Просто устала. — Можно войти? Хеку посмотрела на дверь. В голове пронеслось тысяча вариантов отказа, но в итоге она лишь закрыла глаза и кивнула, хотя знала, что Эшу этого не увидит. Дверь приоткрылась, и сестра заглянула внутрь. В её розовых глазах мелькнула обеспокоенность. — Ты точно в порядке? — Да, — повторила Хеку, отворачиваясь. Эшу не выглядела убеждённой, но ничего не сказала. Она зашла в комнату, опустилась рядом на край кровати и мягко погладила Пушка. — Я просто... волнуюсь за тебя, — наконец произнесла она. Хеку сжала губы. Она знала, что сестра не просто так пришла. Знала, что её вид, её голос, её движения — всё выдавало правду. Но что она могла сказать? Что внутри всё разъедает ненависть к себе? Что каждый кусочек еды — как яд? Что контроль — это единственное, что у неё осталось? Нет. Она снова выдохнула, стараясь говорить ровно: — Со мной всё нормально. Эшу не стала спорить. Она просто протянула руку и сжала ладонь Хеку. Тепло. Настоящее, живое. Хеку не отдёрнула руку, но и не сжала её в ответ. Она просто закрыла глаза. Может, если не смотреть, всё это исчезнет. Эшу не отпускала её руку, и Хеку чувствовала это тепло слишком отчётливо, словно оно прожигало её кожу. Ей было неприятно, не потому что сестра её касалась, а потому что это было слишком... правильно. Слишком по-доброму. Слишком по-семейному. А Хеку не чувствовала себя частью семьи, не чувствовала себя достойной этого прикосновения. Она осторожно убрала ладонь, делая вид, что просто меняет положение. Эшу ничего не сказала, но её взгляд чуть погас. — Ты не хочешь прогуляться? — спросила она после паузы, натягивая улыбку. Прогуляться. Выйти из этой комнаты, вдохнуть холодный воздух, услышать звуки чужих голосов, чужие шаги, увидеть чужие взгляды, которые, казалось, прожигали её насквозь, даже если на самом деле никто не смотрел. — Нет, — голос был слишком быстрым, слишком резким, но Хеку не собиралась выходить. — Тогда, может, посмотрим что-то? Фильм? Аниме? Ты ведь любишь старые ужастики. Хеку сжала пальцы в кулак. Любила. Когда-то. Сейчас даже мысли о фильмах вызывали раздражение. Всё раздражало. Эшу раздражала. Не потому что делала что-то не так, а потому что пыталась помочь. А Хеку не нужна была помощь. Ей нужно было просто... ничего. — Я устала, — коротко ответила она, поворачиваясь к стене. Эшу ещё несколько секунд сидела рядом, словно решая, что делать, но потом тихо вздохнула. — Хорошо. Если что, я рядом. Она вышла, закрывая за собой дверь, а Пушок тут же запрыгнул на её место, свернулся клубком и замурлыкал. Хеку смотрела в стену, в пустоту, в никуда. Её пальцы дрожали, тело было напряжённым, а в горле стоял ком. Она ненавидела себя. За слабость. За то, что оттолкнула Эшу. За то, что не могла просто быть нормальной. Ей хотелось исчезнуть. Она лежала неподвижно, слушая собственное дыхание, но оно казалось чужим, слишком громким, слишком неправильным. Сердце билось где-то в горле, и каждое его сокращение отдавалось пульсацией в висках. Пушок тихо урчал рядом, но даже этот мягкий звук резал слух, раздражал, давил. Всё раздражало. Всё бесило. Тело было тяжёлым, как будто кто-то придавил её к кровати, но при этом внутри всё сжималось в тугой узел тревоги, который невозможно было распутать. Мысли неслись хаотично, сталкивались, ломались, превращались в сплошной белый шум, от которого хотелось кричать. Зрачки дрожали, фокусировались то на темноте комнаты, то на голубых линиях на её руках, которые светились ровным, почти гипнотическим светом. Они выглядели неправильно. Они не должны были быть на ней. Они делали её уродом. Она судорожно натянула рукава, словно это могло помочь, но ощущение ненависти к себе было липким, как грязь, которая не отмывается, сколько ни три. Комната была слишком тесной. Воздуха не хватало. Хеку села, вцепилась пальцами в простынь, вжалась в неё, как будто пыталась за что-то удержаться. Но удержаться было не за что. В голове раздался голос. Тихий, но отчётливый. "Ты недостаточно сделала." Пульс участился, по спине пробежал холод. Она сжала зубы, тряхнула головой, пытаясь вытряхнуть этот голос, этот шёпот, но он только усилился. "Ты ведь знаешь, что этого мало." Она прикусила губу до крови. "Сделай ещё." Руки потянулись к ножницам, спрятанным в ящике стола.

следующие сцены могут быть неприятными для чтения, поэтому если не готовы читать то переходите к следующей главе

Она не осознавала, когда пальцы сомкнулись на холодном металле. Ножницы казались такими лёгкими, почти невесомыми, как будто сама реальность подталкивала её сделать это, как будто это был единственный способ почувствовать себя живой. Она смотрела на них, на их тусклый отблеск в слабом свете, на то, как легко они раздвигаются и сомкнутся, как они ждут, чтобы вонзиться в кожу. Пальцы сжались на рукоятке, и лезвие плавно скользнуло по бледной руке. Не больно. Почти приятно. Тонкая красная линия мгновенно проступила на коже, и это было красиво. Красиво и правильно. Но этого было мало. Голос в голове становился громче, настойчивее. Он говорил ей, что она жалкая. Что она недостаточно усердна. Что она трусиха. Она стиснула зубы и сделала ещё одно движение, глубже, с усилием. Кровь хлынула быстрее, пропитывая ткань рукава, горячая, пульсирующая. Пульс бешено колотился в висках. Она чувствовала, как сердце отдаётся в ранах, как с каждым биением из них вытекает жизнь, как её тело наконец-то начинает подчиняться. Рука тряслась. Она перехватила ножницы другой, вонзила их в бедро, чувствуя, как металл разрывает кожу. Глухо всхлипнула, но не остановилась. Следующий порез. И ещё. И ещё. Комната кружилась. Дыхание сбилось. В голове звенело. Пушок зашипел и метнулся прочь, его тонкое тело исчезло в темноте. Хеку тяжело осела на пол, прижимая раненую руку к груди. Её мутило, голова была ватной. Глаза застилала пелена, но внутри было какое-то странное удовлетворение. "Вот теперь хватит." Она закрыла глаза, позволяя темноте поглотить её.