Паровоз

Элиза видит сон. На небе редкие облака. За окном проплывают сосны, устремлённые ввысь, проносятся поля, деревеньки, снова поля. Поезд стучит о рельсы, под весом тела проминается сиденье. Многочисленные люди заходят и выходят, они постоянно мелькают, их лица расплываются. Всё, на чём задержишь взгляд, тут же преображается, всё меняется. Поезд поворачивает то налево, то направо, то уходит выше, то ниже, под землю, то вдруг едет отвесно вверх, перпендикулярно земле, прямо в космос, и дальше, дальше. Всё меняется. Но что-то остаётся неизменным. Мерный стук колёс, приятное покачивание, безмятежность наблюдения пейзажа за окном. Элизе спокойно, она облокачивается лбом о стекло, и на нём остаются сальные отметины. Куда её везёт поезд? Неизвестно, но это не может быть плохим местом. Всё в порядке, она чувствует это, и, задумчиво вздохнув, продолжает смотреть в окно. Пробудившись, Элиза приняла туалет, позавтракала и отправилась на железнодорожную станцию, где уже наяву села в поезд и поехала до вуза. Здесь совсем другие ощущения. Мягкое покачивание стало лишь тряской, не то, что неприятной, просто обычной. Люди не мелькали, как размазанные тени, а сидели на своих местах, смотрели в телефоны, кто-то читал газету. Ходили продавцы из вагона в вагон, продавали ерунду, раздражали, но она к этому привыкла. Она легла на колени и закрыла глаза, пытаясь снова уснуть. Этот сон снится ей часто, он всегда примерно одинаковый. Поезд, непрерывно перетекающие друг в друга пейзажи, мельтешащие люди. Только их мельтешение скорее забавно, чем бесит, и сам поезд качается, кажется, точно в ритм её сердца. Куда он едет? Кто знает. Элиза посещала пары, с подругами ходила в кино на супергеройские боевики, обсуждала китайские новеллы и мыла кости всем подряд. Она пила много кофе, курила и скрывала это от мамы. Она не считала себя привлекательной. Она не ходила на свидания, парни ей не были интересны — ну, или она себя в этом убедила. Она не любила читать, и бесилась, что все вокруг читают, а она нет. Вместо этого она слушала музыку с утра до ночи, в основном поп, или рок — не разобрать, сейчас все стили перемешались. Она почти не пила, потому что, когда выпивала, начинала лезть целоваться ко всем без разбора. А по вечерам она приезжала на поезде домой и, ложась спать, попадала в очередной поезд, но уже свой. В котором она едет, и едет, и едет… И можно ни о чём не думать, никуда не спешить. Некуда спешить — поезд не ускорится от суеты. Поля, снова деревни, снова поля, леса… Элиза широко открывает глаза, хлопает ресницами. Приятное, тёплое покачивание исчезло. Картинка за окном остановилась. Она вертит головой, словно не понимая, где оказалась. Люди исчезли, в вагоне никого. Почуяв солёный запах, она поднимается и выходит из вагона в тамбур, затем по лестнице спускается вниз и оказывается на безлюдном побережье. Трава здесь жёсткая от соли. Пляжа нет, на подступе к воде колючий кустарник. По другую сторону железной дороги — горы, высокие, серые. Элиза подходит к кустарнику и находит щель, протискивается в неё и наступает в воду. Холодная вода оказывается ей почти по колено, она ёжится, но будто не от холода, а от радости. Перед ней раскинулось море. Бескрайнее, почти идеально ровное, лишь мелкие волны разбиваются о её ноги. Целое море — только для неё одной. Оно тихо мурлычет, в нём отражается пасмурное небо, и Элиза не ныряет — падает в него. В одежде, лицом, падает в воду и переворачивается на спину. Солёная вода удерживает её на плаву, и она смотрит на небо, полное облаков, вдыхает запах соли. И улыбается. Глаза немного щиплют, но это не страшно. Утомившись лежанием в воде, Элиза встаёт и направляется обратно к поезду. Может быть, остановка закончена, и сейчас он отправится в путь. Но поезд не двигается с точки, хоть она и заняла своё место и приняла правильную позу. Поняв, что что-то не так, Элиза направляется к машинисту. Пройдя все вагоны насквозь — все точь-в-точь одинаковые, как и наяву, и все пустые, — она пытается открыть дверь, ведущую в паровоз, но та не поддаётся. Она пробует подсадить дверь плечом, но ничего не получается. Тянутся часы, за ними дни. Элизе надоело купаться, надоело лежать на колючей, острой траве, надоел поезд, как изнутри, так и снаружи, надоело вечно одинаковое небо. Ей надоело всё, она слоняется взад и вперёд вдоль поезда, считает и пересчитывает вагоны, сиденья и окна. Мрачные горы вдали наводят тоску, с них спускаются всё новые облака, которые лениво плывут, застилая солнце и синеву, делая всё светло-серым. Ветер не шелестит тёмно-зелёными, широкими листьями прибрежных кустов. Элиза не может заснуть, да и было бы странно — спать во сне. Ожидание тянется, как мелкие волны, приходящие с моря — долго, нескончаемо. Прислонившись к огромному железному колесу, Элиза снова пересчитывает гальку в железнодорожной насыпи, как вдруг слышит шорох. Звук болезненно отзывается в привыкших к тишине ушах. Она вскакивает и крадётся на звук. Кусты зашевелились, как будто в них кто-то копается. Ветки раскачиваются, дрожат, наконец замирают, и из тёмного пространства выпрыгивает норка. Элиза смотрит на неё, не дыша. Норка шевелит носом, внимательно смотрит на Элизу и начинает рыть землю, иногда снова поглядывая на Элизу. Та стоит как вкопанная, не понимая, что делать. — Здравствуйте, — говорит она непослушными губами. — Я заблудилась. Норка продолжает рыть землю, не обращая на неё никакого внимания. — А, чёрт, простите… Вы же не говорящая. Извините. Я просто давно ни с кем не общалась. Боже, что я несу… Элизе кажется, что зверёк смотрит на неё сердито. Она подходит ближе и смотрит в ямку, которую тот выкопал. В ямке что-то тускло блестит. Элиза наклоняется, становится на колени и, запуская пальцы в мокрую землю, достаёт оттуда грязный медный ключ. — Спасибо, — рассеянно произносит она и оглядывается. Норка бесследно исчезла. Ключ подходит к двери паровоза. Внутри Элиза видит измерительные приборы, саму кабину машиниста, и рядом с ней — топку и котёл. Топка полна угля, в котле жар, топливо горит, но поезд не едет. Тянется время, как капающая в лоб вода. Капля за каплей бьётся о лоб, ударяет молотом, разрывая уши тугим звоном, и растекается, а за ней другая, за другой третья. Элиза лежит на земле и смотрит вверх, медитируя на облака от тотального безделья, от безвыходности. Постоянно меняясь, небо остаётся одинаковым. Элиза перестала даже двигаться. — … эй! Эй, детка! Эй!.. — раздаётся в тишине. По телу Элизы проходит ток, и она, замедленная, поднимается на звук, доносящийся со стороны моря. Она продирается сквозь кусты и наступает в воду. Из воды, на расстоянии нескольких метров, торчит змей. — Ну наконец-то ты соизволила обратить на меня внимание, не дозовёшься! — ворчливо, но добродушно заявляет змей. — Ты что заснула? — Нет, — слабым голосом отвечает Элиза. — У меня не получается заснуть. Кто вы? — Посланник Воды, — гордо говорит змей. — Чего желаешь? — А, я?.. Я не знаю. — Как это не знаешь? Все знают, а ты нет? Давай, просыпайся уже. — Точно, я хочу проснуться. Или хотя бы уехать отсюда. — А это не одно и то же? Ну так поезжай. — Паровоз сломался. — Ясно. Ну, не знаю, зачем я спросил «чего желаешь», у меня всё равно для тебя только один подарочек. Посланник на секунду ныряет под воду и выныривает уже с ломом в зубах. Он изгибается и бросает лом в сторону Элизы. — Вот. Надеюсь, это как-нибудь поможет. Хотя я ничего не смыслю в человеческих штучках. Ладно, бывай! — и Посланник едва не скрылся в море, но Элиза останавливает его мольбой: — Стой! Стой! Подожди, не уходи, пожалуйста. Я совсем одна. Мне одиноко, страшно. Пожалуйста, не уходи. — Как одна? А тебя что, Посланник Земли не навещал? — Кто?.. Та норка? Вы с ним знакомы? — Да, норка. Хотя, он неразговорчивый, правда. Да мы почти и не пересекаемся. Мне эта иерархия… Чёрт разберёт, кто здесь кому кем приходится. Но я точно знаю, что я — посланник самой Воды! — приосанивается Посланник. — Хотя я и новичок. — Что мне делать с этим? — Элиза протягивает руку, указывая на лом. — Откуда я знаю? Говорю же, не разбираюсь в механике. У меня другая специальность. Слушай, мне правда неудобно, но нужно ползти дальше. Удачи, детка, — и бесцеремонно исчезает в воде, невзирая на крики Элизы. Ломом Элизе удаётся вскрыть приборную панель в кабине машиниста, и она долго сидит перед ней, разбираясь в хитросплетениях проводов и клемм. Проходят дни и недели. Она находит книги и справочники, по которым изучает устройство паровоза, медленно и трудно постигает взаимосвязь транзисторов, пока почти случайно не натыкается на проблему. Отсоединив несколько проводов и проникнув вглубь турбогенератора, Элиза видит, что один из конденсаторов вздулся и почернел — перегорел. Она достаёт его, но запасного нигде не находит. На месте извлечённого радиатора зияют две маленькие дырки на расстоянии полсантиметра. Она обшаривает весь поезд, но никакой подходящей запчасти нет. Элиза лежит на крыше поезда с закрытыми глазами, чтобы хоть так отстраниться от опостылевшего окружения. Под веками не прыгают картинки, не вспыхивает свет, как обычно бывает, если долго вглядываться в темноту. Под веками всегда одинаковая тьма, и Элиза мечтает только о том, чтобы потерять сознание. Она даже не вздрагивает, когда ей на грудь что-то ложится. Элиза открывает глаза и видит ястреба. Он повёрнут к ней боком и неподвижно смотрит одним глазом. Он сидит на увесистом, длинном камне, который лежит на Элизе. — Вы Посланник Неба, наверное, — безразлично говорит Элиза. Посланник не шевелится. Ждёт. — Я не знаю, что делать. Кажется, я сошла с ума. Я застряла тут навсегда. Если так, я буду до скончания веков лежать здесь с закрытыми глазами. Я не двинусь с места. Пусть будет так. — Ты всё делаешь правильно, — спокойно говорит посланник. — Осталась пара шагов. — Я не верю. Что мне делать с камнем? — Что обычно делают с камнями? — Выбивают кому-нибудь зубы, — огрызнулась Элиза. Посланник, кажется, удовлетворённый ответом, расправляет крылья и, громко взмахнув ими, исчезает в облаках. Расстояние между дырками сгоревшего конденсатора пять миллиметров. Каждая радиусом около миллиметра. Так же, как и корни зуба. Элиза вертит в руках камень — продолговатый, большой, удобно лежит в руке. Элиза поднимает голову. — Это то, чего ты хочешь, Небо? — обращается она к неведомой высшей силе. И, конечно, не получив никакого ответа, осторожно засовывает камень в рот, пристраивает поудобнее. Подходит к поезду, опирается на стену. Колени дрожат. Тело вопит о недопустимости всего. Глаза Элизы широко раскрыты, под ложечкой сосёт, она заранее стонет. Она обещает себе, что досчитает до трёх, и сделает это, но считает, и не делает. Затем снова считает, и снова не делает. Элиза делает ещё одну попытку, и, обманув себя, падает на стену камнем и лицом вперёд, досчитав только до одного. Она падает на землю. Рот наполняется кровью, раздаётся страшная боль, и из глотки вылетает вой. Элиза корчится на земле, крепко сжимая рот и стараясь не глотать, чтобы не потерять выбитый зуб. Кровь течёт на неё, кровь повсюду. Элиза выплёвывает себе в руки кровь и слюну, и вместе с ними — зуб. Дрожащей рукой Элиза вставляет зуб на место перегоревшего конденсатора, оставляя повсюду кровавые следы. Что-то щёлкает, пищит. Ток начинает незримо бежать по проводам, загораются лампочки и индикаторы. Элиза, задыхаясь, переводит рычаг в положение «Вперёд». Летят поля, леса, сменяясь деревнями и очередными полями, речками, озёрами и ручьями. Поезд мерно едет вперёд, успокаивая боль плавным покачиванием. Элиза сидит в кресле машиниста, постепенно приходит в чувства и смотрит, как в лобовом стекле движутся рельсы. Они надвигаются, а затем исчезают под поездом, будто тот пожирает их. Поезд покидает пасмурную местность, покидает горы, и мчится вперёд по залитым солнцем зелёным лугам.