Часть 1

Бродяга уверенно шёл по криво уложенной досками тропинке. Волосы на затылке, казалось, шевелятся от наступающего выброса. За ним небо зловеще краснело, предвещая аномальные волны и высокий радиационный фон. Пусть болота никогда не были гостеприимным местом, он не чувствует ни капли страха от такого “холодного” приёма. Глаза начинает пощипывать от поднявшейся в воздух пыли. Но он не отвлекается, только чуть ускоряет шаг, когда впереди показываются покосившиеся строения некогда бывшие базой сталкеров. Грохот над головой всё громче и громче. Бродяга понимает, что успел добраться до подвала вовремя, когда проморгавшись в полутьме, замечает, что перед глазами всё это время стояла мелкая рябь. В глубине подвала он слышит знакомый голос, монотонно зачитывающий слова, которые оказываются причинами смерти. “Убит тварями”. Бродяга наконец может видеть без ряби перед глазами. Встряхивает головой и разворачивается на голос. “Влетел в аномалию”. В той же стоне горит жёлто-зелёный свет. Другого пути будто бы и нет. Грохочущий на поверхности выброс отдаленно гудит в голове, но это уже не важно. Он выходит в освещённую комнату под слова “Пропал без вести”. Под единственной потолочной лампой спиной к Бродяге сидит Фауст. В своей привычно драной и простой одежде. Никаких комбинезонов или военной формы. Будто бы они не на болотах, будто бы вокруг не было смертельной опасности. Когда Бродяга подходит ближе, останавливаясь в паре шагов за его спиной, Фауст поворачивается к нему: – Если ты посланец от Бродяги, то нам не о чём говорить. Он усмехается, потому что не стал бы отправлять никого из людей Полудня на болота. Слишком рискованно. – Неужели ты не узнал меня, Фауст? – Бродяге хочется сказать о том, что Фауст сдаёт позиции, но он удерживается. Не дело начинать разговор с обидных слов. Тем более, что обычно это прерогатива самого Фауста. Видимо воспоминания о прошлом Монолита слишком захлестнули его, что он даже не отличил Бродягу от обычного сталкера. Или это всё выброс? Фауст хмурится, продолжая прислушиваться к его дыханию, чуть повернув голову, будто всматривается слепыми глазами. Медленно встаёт, обходит стул, чтобы остановиться почти вплотную. Бродяга видит, как он тянет воздух носом, будто принюхивается животное. – Бродяга, – удивлённый шёпот на грани слышимости. Вместо приветствия или очередной хлёсткой фразы, что можно было ожидать. Бродяга почти улыбается в ответ. Давно он не слышал такого тона, со времён, что старался забыть. Он пожимает плечами, мол вот он я. Фауст, конечно, не видит этого жеста, но наверняка чувствует. Фауст медленно обходит Бродягу, то ли желая удостовериться в его реальности, то ли из какого-то другого устремления. – Зачем ты пришёл? - спрашивает, вновь остановившись напротив. Он совсем не изменился за те пару недель, что они не виделись. Будто бы даже шумящий на поверхности и у них в головах выброс никак не повлиял. – Пришёл проведать старого друга, – ровно отвечает Бродяга. Фраза ощущается инородно, будто не он это должен говорить и не здесь. Шум в голове не давал сконцентрироваться, придумать что-то иное. Фауст неприятно усмехается. – Друг? Спешу тебя разочаровать, мы не друзья. Бродяге кажется, что Фауст хочет сказать ещё что-то но замолкает. – Когда-то давно мы были друзьями, – Бродяга сжимает губы, борясь с ощущением, что слепые глаза Фауста всматриваются в его лицо. Тогда давно, когда и они и Зона были моложе, они и правда были друг для друга друзьями. Братьями. Ещё ничем не извратившими это слово. Они были настоящими. Не теми тенями, что остались сейчас. – Я помню, – звучит ответ, будто укор или поддевка, – Слишком хорошо помню. Бродяга с секунду думает о том, что язык Фауста должен быть ядовит. Сам же Фауст хмыкает, будто чужим мыслям, и уходит к столу, на котором стоит странной конструкции сканер. Замирает на пару секунд, словно рассматривая это устройство и садится на стол, поворачиваясь в сторону Бродяги. Смотрит мимо. – И ты признаёшь это, в отличии от меня, – кивает Бродяга. Не хотелось спорить и переубеждать. Кажется, это первый раз, когда он честно говорит об этом. Они помнили. Они и, наверное, ещё немногие, кто остались в живых из первых составов Монолита. Хотя Бродяга не был уверен, что остался хоть кто-то кроме них из тех, кто был чем-то большим, чем зомбированной охраной для О-Сознания. – Я не пытаюсь забыть прошлое. Оно часть меня, – звучит чуть мягче, пусть Фауст и продолжает хмуриться. Бродяге кажется, что собеседник чувствует, о чём он думает и сменяет гнев на милость. Лицо Фауста становится спокойным.. он прикрывает глаза и выглядит будто моложе. Совсем как раньше. – А я пытаюсь. Но оно всё равно остаётся частью меня, - его ответ тоже “как раньше”. Много лет назад у них состоялся почти такой же диалог. Вот только смысл был совсем другим. Их прошлое было совсем другим. Говорить о прошлом, когда вокруг нет других бывших монолитовцев проще. Как будто даже правильно. Душеспасительно. Бродяга хмыкает этому слову, пришедшему на ум. – Зачем же тогда пытаться забыть? Бродяга прикрывает глаза. Он пытается вспомнить, что волновало его тогда. Бродяга помнит, как братья помогли ему. Помнит, как вера в Монолит помогла ему отпустить и принять боль. Вырасти над болью. Стать Бродягой, отринуть старое, слабое имя и стать лучше и свободней. Но не помнит уже, что именно он оставил позади. – Чтобы не было больно, – Бродяга сглатывает ком в горле. Он не мог ответить иначе ни тогда, ни сейчас. И Фауст, конечно, тоже знал это. Фауст вскидывает голову, безошибочно смотря на Бродягу. Он кривит губы то ли в усмешке, то ли пытаясь сдержать комментарий. Бродяга не знает, что из этого было бы хуже. – Теперь я тренирую Полудень по нашим старым схемам и чувствую себя предателем. Чувствую себя не собой. Не на месте. Места больше нет для меня. Нельзя просто повторять старые слова, тогда они потеряют свой смысл, свою ценность. Но и новой искренности не хочется. Это больно, но Бродяга всё равно говорит. Кому кроме Фауста о таком можно рассказать? – Предателем? Ты никогда не был предателем, Бродяга, – он почти слышит, как Фауст договаривает “как бы я не хотел обратного”. Или это и правда отголосок чужой мысли? – Тогда почему я чувствую себя предателем? – выдыхает неровно, вновь смотря на Фауста. В глубине души Бродяга, кажется, всё ещё верил, всё ещё на что-то надеялся. Потому и не мог забыть и жить дальше. Фауст хмыкает и спрыгивает со стола кошачьим, слитным движением. – Потому что за все эти годы, мы стали... чем-то другим, – Фауст медленно подошел ближе. Его голос звучал тихо, почти как утешение. Словно он успокаивал их обоих. – Тот путь, по которому мы пошли, – Фауст чуть наклоняет голову, на лице будто скорбная маска, – Не тот путь, по которому мы хотели идти. – Не тот путь, по которому мы хотели идти, – Бродяга вторит Фаусту с небольшим запозданием, будто голос мгновенного эха. Да, это было так. Фауст снова был прав. Как тогда, на верном пути. Фауст чувствовал братьев и чувствовал Его лучше, чем все они. Он был голосом. Нет, не так. Фауст с Проповедником были голосами. Даже сейчас, Бродяга с трудом думал о них по отдельности. – Мы следовали за Его велением, – Фауст продолжил тихо, встав меньше, чем в шаге от Бродяги, почти касаясь его. Голос прозвучал практически неслышно, уже почти не шёпот, выдох. – И мы несли Его волю, - Бродяга закрывает глаза, шепчет так же, как и Фауст. Еле слышно. Он не боится, что их кто-то услышит. В этом всеми забытом месте просто некому было подслушивать. Просто чувствует, что эти слова не могут быть произнесены иначе. Это мантра, это молитва. Это прощение. – Мы были Его волей, – тихо выдохнул Фауст, прикрывая глаза. Они единое целое. Братья. Монолит. Шёпот среди темноты, слова, которые звучали как клятвы. Фауст медленно положил руку на грудь Бродяги, прямо над сердцем. Клятвы положено закреплять. Бродяга чувствует, будто завороженный, как он тоже поднимает руку. Как она подрагивает, стоит сложить ладонь над размеренно бьющимся сердцем. Положить ладонь над сердцем Фауста не сложно. Сложно признать, что он скучал. – И мы были детьми Его. Братьями и опорой, – Бродяга выдыхает эти слова, еле шевеля губами. Слишком долго они были непроизносимы. – И мы были братьями. Были детьми Его. Фауст медленно убирает ладонь, чуть отступает назад. Бродяга видит, как он зажмурился, оседая на пол. Голова Фауста падает на грудь, как у шарнирной куклы и он прикрывает глаза руками. Бродяга хочет сказать последнюю фразу, но не понимает, почему голос срывается на хрип, а голову пронзает незнакомая, забытая до этого момента, боль. Бродяга жмурится, пытаясь побороть непрошеные слёзы. Молчат ещё долго. По крайней мере, так кажется Бродяге. Бесконечно долгое молчание, полное головной боли. Выброс завершился. Не нужно смотреть в КПК, чтобы это понять. – Выжил ли кто-то кроме нас из, – он не может закончить вопрос с первого раза. Он не говорит, так же шепчет, как и до этого. Просто теперь это вопрос. И как будто уже чувствует ответ, – Из тех, кто стоял у истоков, кто-то ещё выжил? Не тот момент, слишком личный, слишком возвышенный. На излёте выброса. Ответ очевиден, но бьёт больнее любого оружия: – Нет. Фауст даже не задумывается. Его голова всё ещё опущена, а сам Фауст казался потерянным. Он сидит молча пару секунд, будто думая над чем-то. Продолжает, пусть в этом уточнении нет никакой надобности: – Они все мертвы. – О, Монолит, какой путь ты уготовал нам, – крик идущий изнутри, но вырывающийся только хрипом. Бродяга не успевает задуматься. Слова горькие, горечь будто оседает на губах. Он проводит рукой по лицу, пытаясь её стереть. Но такое невозможно стереть. Такие новости всегда неожиданно. Даже если ты подозреваешь. Даже если ты видишь явно смертельное ранение брата. Ты всегда надеешься на милость Его. Даже если Он покинул вас десятилетия назад. – Мы потеряли путь, – Фауст говорил тихо и грустно, лицо всё ещё спрятано в ладонях. Бродяге кажется, будто Фауст плачет. Бродяга мог бы сказать многое о том, как и почему они потеряли путь. Он иногда рассуждал об этом сам с собой. Но сейчас они оба знали что было переломный точкой. Когда всё пошло по иному, богохульному пути. Когда они оказались слабы перед пси-волнами. Излучением, что сделало их не лучше зомби. – Когда мы стали слабыми, – Фауст будто читал его мысли, произнеся ответ чуть раньше, чем эти же слова сорвались с губ Бродяги. – Мы жалки, – говорит Бродяга и садится на стул перед Фаустом. Вся его фигура вмиг становится сгорбленной кучей сожалений. Кучей когда-то бывшей человеком. – А ведь когда-то мы были сильными, – смех сквозь слёзы. Бродяга не помнил ни единого раза, когда бы Фауст плакал. Видимо, настало время невероятных изменений. И Бродяга бы отдал много, чтобы это было хорошим знаком. Но это было отвратительным знамением. – Были. Бродяга согласен. Наверное, он бывал согласен с Фаустом чаще, чем хотел это признавать. Но сейчас он знал, что может быть сломанным и жалким. Фауст его брат. И они всё ещё есть друг у друга. Не смотря ни на что. – Капли крови с одного ножа, - Бродяга закрывает лицо руками, растирая глаза и щеки. Как пережить всё, что на них свалилось? Были ли эти испытания вообще посильны для человека? Сидят так долго. Каждый в своих раздумьях. Пока Фауст не спрашивает, будто невпопад: – Что ты будешь делать дальше? – Как и раньше. Собирать тех, кого зомбировал ложный Монолит. Учить их снова жить. Давать выбор, что не дал ложный Бог. Бродяга даже не поворачивается к Фаусту. Возможно, в этих действиях он находил своё новое искупление. Он вглядывается в зеленеющую голограмму с лицом Проповедника. Вот кто бы помог разобраться в том, что творится в его глупой душе. – А ты? Дальше проповедовать? Предлагать найти то, что мы больше не можем ощутить и не можем вернуть? – спрашивает Бродяга до того, как успевает погрузиться в пучину размышлений о самом себе. Для этого ещё будет время. Фауст хмыкнул и повернул голову в его сторону. Бродяга только сейчас находит в себе силы посмотреть в чужое лицо. Голос прозвучал почти с обидой: – Ты будто осуждаешь меня за это. – Нет. Не осуждаю. Как и ты, на самом деле, не осуждаешь меня за то, что делаю я, – они оба слишком часто говорят о том, что чужой путь неверен. Но, Бродяга знал, оба понимали, что просто продолжают делать то, что делали тогда, при построении настоящего Монолита. У них разные силы и Он спрашивал с них за разные деяния. Портрет Проповедника всё светится на периферии зрения. Бродяга понимает, что про него было сказано последнее “пропал без вести”. Но это было неверно. – Проповедник не пропал без вести. Убит военными. Ещё в двенадцатом году. Я слышал, как прервалась его последняя проповедь над Припятью, - – Он боролся до последнего, – тихо говорит Фауст, вновь отвернувшись. Бродяга знал, что тот вспомнил сейчас. Он тоже. Тихий голос Проповедника, его напев, что эхом раздаётся в комнате. Силу его слов, когда он читал молитву перед ними. Теперь этого голоса нет. – Да. Он был рад умереть в молитве, – Бродяга закрывает глаза и теряется в своих эмоциях. Он не знает даже, на что обратить внимание. Хочется отстраниться от самого себя. Стать бесчувственным, каким его обычно представляли другие. Когда они уйдут с болот, всё вернётся на круги своя. И будто не было этого момента забытой близости. – Я скучал по нему, – было непонятно, произнёс Фауст это вслух или только в мыслях. Рука его будто хватает кого-то рядом с собой. Проповедника. Наверняка, он всё ещё помнит тепло его рук. Даже после стольких лет. Бродяга не может сдержать улыбки. Воспоминания нахлынули как волна. Тошнотворная, но все ещё родная волна. Фауст и Проповедник. Животное и человеческое начала Монолита. Они были ближе других к Монолиту и друг другу. Он думает о той последней ночи под Выжигателем. Это воспоминание греет. Это воспоминание напоминает, что к Выжигателю шли не бездушные машины, какими их запомнили, а настоящие люди со своими жизнями и своей верой. Казалось, что время остановилось, а они вдвоем сидят в полутьме заброшенного подвала. Нет никакого Полудня, нет никакого настоящего и будущего. Простой вечер, каких было множество раньше. Не хотелось думать о времени, которое сменилось, о тех, кого потеряли. Просто прожить эти пару часов, о которых они будут помнить, но никогда не будут упоминать…