«Осколки Материнской Души»

Тишина в их маленькой, вечно полутемной квартире на окраине города была густой и вязкой, как застывшая смола. Она обволакивала Элеонору, давила на уши, заставляла сердце сжиматься в предчувствии чего-то неотвратимого. Это была не та умиротворяющая тишина, что приходит после долгого дня, а звенящая, напряженная тишина, какая бывает перед грозой или… перед очередным скандалом. Ее дочь, Лили, пятнадцатилетний комок противоречий и подросткового бунта, снова заперлась в своей комнате. Дверь была закрыта не просто так – она была демонстративно захлопнута пару часов назад после очередной перепалки. Причина была банальна до зубной боли: новая пиццерия «Freddy Fazbear's Mega Pizzaplex», открывшаяся в недавно отстроенном торговом центре на другом конце города. Вернее, не сама пиццерия, а желание Лили пойти туда с подругами на этих выходных. Элеонора устало потерла виски. Головная боль пульсировала тупыми толчками, отзываясь на каждый громкий звук из внешнего мира – проезжающую машину, лай собаки, даже скрип старых половиц под ее собственными ногами. Она работала на двух работах, чтобы свести концы с концами после ухода мужа, и эта усталость въелась в каждую клетку ее тела, в каждую мысль. — Лили? – Голос Элеоноры прозвучал хрипло и неуверенно. Она подошла к двери дочери, но стучать не решилась. Знала, что это будет воспринято как очередное вторжение в личное пространство. – Лили, милая, давай поговорим. Ответа не последовало. Только едва слышная музыка, пробивающаяся сквозь дешевую древесину двери – что-то модное, агрессивное, совсем не то, что нравилось Элеоноре. — Я знаю, ты хочешь пойти туда, – продолжила она, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери. – Но, пойми, у меня сейчас… сейчас просто нет лишних денег. И времени тоже. Мне нужно выйти в смену в субботу. Молчание. Элеонора вздохнула. Дело было не только в деньгах, хотя и в них тоже. Ее пугало это место. Слишком яркое, слишком шумное, слишком… фальшивое. Эти огромные улыбающиеся роботы-животные с их стеклянными глазами вызывали у нее необъяснимую тревогу. Она видела рекламу – Фредди, Роксанна, Монти… и эта курица, Чика, с ее вечным кексом и пустым взглядом. Что-то в них было неправильное, хищное под слоем блестящей краски и запрограммированного дружелюбия. — Мам, отстань, а? – Голос Лили прозвучал глухо, раздраженно. – Я же сказала, Оля и Света платят за меня. Дело не в деньгах! — А в чем тогда? – Элеонора выпрямилась, и нотки усталости в ее голосе сменились привычным раздражением. Вот так всегда. Любой разговор скатывался в пререкания. Дверь резко распахнулась. Лили стояла на пороге – худенькая, угловатая, с копной непослушных темных волос, спадающих на лицо. Глаза, так похожие на отцовские, смотрели с вызовом. — В том, что ты мне не доверяешь! – выпалила она. – В том, что ты видишь во всем только плохое! Вечно тебе все не так! Это просто пиццерия, мам! Место, где люди веселятся! Почему я не могу хоть раз повеселиться, как все нормальные подростки? Почему ты вечно пытаешься запереть меня в четырех стенах? — Я не пытаюсь тебя запереть! – Возразила Элеонора, чувствуя, как закипает внутри. – Я просто беспокоюсь! Это огромное место, там куча народу, эти… роботы… Мало ли что может случиться! — О, господи! Роботы! – Лили закатила глаза с таким мастерством, что Элеоноре захотелось закричать. – Они запрограммированы развлекать детей, мам! Они пиццу разносят и песни поют! Что они могут сделать? Закормить пиццей до смерти? Или что? Покусать своим пластиковым клювом? Она изобразила Чику, нелепо взмахнув руками, как крыльями, и пискляво пропела: «Пиц-ца! Время пиц-цы!» Элеоноре стало не по себе от этой пародии. Образ Чики, даже в таком нелепом исполнении дочери, вызвал неприятный холодок. — Прекрати паясничать, Лили! Я серьезно! Мне не нравится это место. У меня плохое предчувствие. — У тебя всегда плохое предчувствие! – Лили скрестила руки на груди. Ее голос дрогнул. – Ты просто не хочешь, чтобы я радовалась. Тебе нравится, когда я сижу дома, как и ты, и кисну. Чтобы тебе не было так одиноко в твоей серой жизни! Эти слова ударили Элеонору наотмашь. Обида и горечь подкатили к горлу. Неужели ее дочь действительно так думает? Неужели она не видит, как мать выбивается из сил ради нее? — Это неправда, Лили, – тихо сказала Элеонора, глядя дочери в глаза. – Я люблю тебя. Я просто… боюсь. За тебя боюсь. Лили отвернулась, пряча взгляд. Упрямство на ее лице смешалось с чем-то еще – мимолетной неуверенностью, может быть, даже виной. Но она не собиралась сдаваться. — Все со мной будет в порядке. Я пойду. С подругами. Ты даже не заметишь. — Я замечу, Лили. Я всегда замечаю, – голос Элеоноры снова стал жестким. – И я не разрешаю тебе идти. В субботу ты будешь дома. Поможешь мне с уборкой. — Ненавижу тебя! – выкрикнула Лили, и в этом крике было столько яда и боли, что Элеонора отшатнулась. Дверь захлопнулась снова, на этот раз с такой силой, что в серванте на кухне дребезгнула посуда. Замок щелкнул. Элеонора осталась стоять в коридоре, оглушенная. «Ненавижу тебя». Эти слова эхом отдавались в звенящей тишине квартиры. Она знала, что подростки часто бросаются такими словами в пылу ссоры, но сейчас это прозвучало особенно жестоко, особенно… окончательно. Она медленно побрела на кухню, села за стол, обхватив голову руками. Головная боль усилилась, превратившись в раскаленный обруч. Почему все так сложно? Почему она не может найти общий язык с собственным ребенком? Где та маленькая девочка, которая тянула к ней ручки и считала ее самой лучшей мамой на свете? Когда она превратилась в этого колючего, озлобленного подростка? Страх за Лили смешивался с обидой и чувством вины. Может, Лили права? Может, она действительно слишком сильно ее опекает, проецирует на нее свои страхи и свою неудавшуюся жизнь? Но предчувствие… оно никуда не делось. Образ пиццерии, этих скалящихся аниматроников, особенно Чики с ее пустыми глазами и пластиковой улыбкой, вызывал тошноту. Что-то там было не так. Глубоко, фундаментально не так. Элеонора не знала тогда, что эта ссора, эта ненависть, брошенная в лицо, станет последним четким воспоминанием о ее дочери – живой, злой, но такой родной. Она не знала, что суббота, которой она так боялась, принесет не просто уборку и очередную смену на работе, а кошмар, который расколет ее жизнь на «до» и «после», погрузив ее в бездну такого горя и ужаса, из которой нет возврата. И что бездушная курица-аниматроник сыграет в этом кошмаре главную, чудовищную роль. Суббота началась так, как и предсказывала Элеонора: с напряженного молчания. Лили вышла из своей комнаты только к обеду, с мрачным видом проглотила бутерброд и снова скрылась за запертой дверью. Элеонора чувствовала себя выжатой еще до начала своей смены в кафетерии. Разговор не клеился, любые попытки начать его натыкались на стену отчуждения. «Может, я и правда перегибаю палку? – думала Элеонора, моя посуду. – Может, стоит отпустить ее? Это же просто дурацкая пиццерия. Что может случиться?» Но внутренний голос, холодный и настойчивый, шептал об опасности. Она вспомнила обрывки новостей, мелькавшие когда-то давно – о несчастных случаях, связанных с заведениями Fazbear Entertainment. Странные исчезновения, травмы… Компания всегда все отрицала, списывая на слухи и городские легенды, но дыма без огня не бывает, верно? В три часа дня Элеоноре нужно было уходить на работу. Она подошла к двери Лили. — Лили, я ухожу, – сказала она так мягко, как только могла. – Пожалуйста, будь умницей. Никуда не уходи. Я вернусь поздно. В ответ – тишина. — Лили? Ты меня слышишь? — Слышу, – буркнула дочь сквозь дверь. – Иди уже. Сердце Элеоноры сжалось. Она постояла еще мгновение, борясь с желанием выломать дверь, обнять дочь, заставить ее понять… Но вместо этого она просто вздохнула и пошла к выходу. «Все будет хорошо, – твердила она себе. – Она просто дуется. Перебесится и успокоится». Работа в кафетерии была мукой. Посетители казались особенно шумными, заказы – сложными, время тянулось невыносимо медленно. Каждые несколько минут Элеонора бросала взгляд на дешевые пластиковые часы на стене. Мысли постоянно возвращались к Лили, к ее злому лицу, к последним словам: «Ненавижу тебя». Около шести вечера ее телефон завибрировал. Неизвестный номер. Элеонора с тревогой ответила. — Алло? — Элеонора Викторовна? – спросил незнакомый мужской голос, официальный и немного взволнованный. – Вас беспокоит служба безопасности торгового центра «Галактика». — Да… – сердце Элеоноры пропустило удар. – Что-то случилось? — Ваша дочь, Лили… она здесь, в «Mega Pizzaplex». Произошел небольшой инцидент. Вам нужно срочно приехать. «Небольшой инцидент». Слова прозвучали фальшиво, как и улыбки аниматроников. Элеонора почувствовала, как кровь отхлынула от лица. — Что с ней? Она в порядке?! – почти закричала она в трубку, не обращая внимания на удивленные взгляды коллег и посетителей. — Пожалуйста, приезжайте как можно скорее. Мы все объясним на месте. Зона аттракционов сейчас закрыта. Элеонора бросила фартук на стойку и, не сказав ни слова менеджеру, выбежала на улицу, лихорадочно ловя такси. Дорога до торгового центра показалась вечностью. В голове билась одна мысль: «Лили ослушалась. Она все-таки пошла туда. Господи, только бы с ней все было в порядке!» «Mega Pizzaplex» встретил ее неестественной тишиной. Музыка смолкла, яркие неоновые огни казались приглушенными, у входа стояли люди в форме службы безопасности и несколько полицейских. Огромные фигуры Фредди и его банды, застывшие на рекламных плакатах, скалились в пугающей гримасе. Ее провели через служебный вход, мимо аттракционов, теперь выглядевших зловеще в полумраке, в небольшой офис. Человек, представившийся начальником службы безопасности – плотный мужчина с усталыми глазами по имени Семен Игоревич – предложил ей сесть и налил воды. — Что произошло? Где моя дочь? – требовательно спросила Элеонора, игнорируя стакан. — Элеонора Викторовна… – Семен Игоревич замялся, подбирая слова. – Произошла… трагедия. Ужасная, нелепая случайность. — Что?! Говорите же! — Ваша дочь… Лили… она… она погибла. Мир для Элеоноры померк. Звуки исчезли, сменившись оглушительным ревом в ушах. Она смотрела на мужчину, но не видела его. «Погибла». Слово молотом ударило по сознанию. Нет. Не может быть. Это какая-то ошибка. — Как? – прошептала она, когда смогла снова обрести голос. — Она… она каким-то образом оказалась в служебной зоне, рядом с… с аниматроником Чикой. Там… там произошел сбой в программе. Критическая ошибка. — Сбой? Что за сбой? – Элеонора вцепилась в край стола, чувствуя, как дрожат руки. — Аниматроник… он выполнял одну из своих программ… кажется, связанную с подготовкой ингредиентов для пиццы… там есть функция… ну… очистки овощей, снятия кожуры… – Мужчина отвел взгляд, ему явно было тяжело говорить об этом. – Программа дала сбой. Произошло замыкание или ошибка в коде… И аниматроник… он… он воспринял вашу дочь как объект для этой программы. Он… Элеонора не хотела слышать продолжения. Картина, чудовищная и невозможная, встала перед ее глазами. Чика. Ее пластиковая улыбка. Ее бездушные глаза. И Лили… — Что… что он с ней сделал? – выдохнула она, хотя уже знала ответ. Знала по уклончивому взгляду охранника, по тому, как он сглотнул. Семен Игоревич молчал. Но его молчание было красноречивее любых слов. — Произошла ошибка, – повторил он глухо. – Несчастный случай. Программный сбой. Аниматроник не виноват… то есть, это просто машина… Мы… мы проводим полное расследование. Fazbear Entertainment приносит свои глубочайшие соболезнования… Соболезнования. Расследование. Ошибка программы. Все эти слова казались пустым, бессмысленным шумом. Ее Лили. Ее девочка. И эта… эта курица. Элеонора не помнила, как вышла из офиса. Не помнила дорогу домой. Сознание отказывалось принимать реальность. Она двигалась как во сне, в густом, вязком кошмаре. Когда она вошла в пустую квартиру, тишина больше не была звенящей. Она стала абсолютной, могильной. Она обрушилась на Элеонору всей своей тяжестью, вдавливая ее в пол. Она подошла к двери в комнату Лили. Дверь была все так же заперта. Элеонора опустилась на колени перед дверью. Слезы, которых не было в офисе безопасности, хлынули потоком. Но это были не просто слезы горя. Это были слезы ужаса, вины и бессильной ярости. «Ошибка программы». Она вспомнила дурацкую пародию Лили: «Пиц-ца! Время пиц-цы!» И пластиковый клюв. Нет. Это не была просто ошибка. Это было нечто иное. Нечто злое, скрытое под маской детского веселья. И оно забрало у нее дочь. Оно не просто убило ее. Оно сделало с ней нечто невообразимое. Чудовищное. Свежевание. Мозг отказывался формировать это слово, но оно пульсировало в сознании, вызывая приступы тошноты. Ее маленькая, колючая, но такая любимая девочка… Элеонора закричала. Долго, надрывно, вкладывая в этот крик всю свою боль, весь свой ужас, всю свою разрушенную материнскую душу. Крик бился о стены пустой квартиры, но ответа не было. Только тишина. И образ Чики с ее вечной, фальшивой улыбкой и пустыми, как сама смерть, глазами. Кошмар только начинался. Дни после известия слились в один бесконечный серый кошмар. Похороны… вернее, то, что от них осталось, были мучительным фарсом. Закрытый гроб. Элеоноре не разрешили увидеть дочь в последний раз. «Так будет лучше, поверьте», – сказал ей человек из похоронного бюро с профессиональным сочувствием, от которого ее выворачивало наизнанку. Что они там прятали? Результат «ошибки программы»? Представители Fazbear Entertainment прислали огромный, безвкусный венок и стандартное письмо с соболезнованиями, напечатанное на дорогой бумаге. Элеонора сожгла его в раковине, наблюдая, как черные буквы логотипа корчатся в пламени. Она не притронулась к деньгам, которые компания почти сразу предложила в качестве «компенсации» и «помощи», сопроводив это толстой папкой документов, требующих подписи и полного молчания. Их деньги были пропитаны кровью Лили. Квартира превратилась в мавзолей. Комната Лили оставалась запертой – Элеонора не могла заставить себя войти туда. Остальная часть квартиры медленно погружалась в хаос и запустение. Грязная посуда скапливалась в раковине, пыль покрывала все поверхности толстым слоем, телефон звонил без ответа, пока не отключался автоответчик, переполненный голосами, которые Элеонора больше не могла слышать – сочувствующие соседи, обеспокоенные коллеги, далекие родственники. Она почти не спала. А когда забытье все же накрывало ее, оно было хуже бодрствования. Сны были рваными, лихорадочными. То она снова спорила с Лили, кричала на нее, а потом дочь растворялась в воздухе. То она оказывалась в ярком, оглушающем «Pizzaplex», но все посетители были манекенами с застывшими улыбками, а из-за каждого угла выглядывала Чика – не аниматроник, а нечто живое, с хищным блеском в стеклянных глазах и капающей с клюва темной жидкостью. Самым страшным был повторяющийся кошмар: она стоит перед запертой дверью в комнату Лили, слышит оттуда тихий плач и скрежет – звук металла по кости. Она пытается выломать дверь, кричит имя дочери, но руки ее не слушаются, а голос тонет в вязкой тишине. И она знает, знает, что за дверью происходит нечто ужасное, но ничего не может сделать. Она начала искать. Сначала это было просто отчаянное желание понять, как такое могло случиться. Она часами сидела в интернете, вбивая в поисковик «Fazbear Entertainment несчастные случаи», «Chica malfunction», «Pizzaplex инциденты». Натыкалась на обрывки старых новостей, форумы с теориями заговоров, городские легенды об исчезнувших детях и неисправных аниматрониках. Большинство информации было старым, неподтвержденным, быстро удалялось или опровергалось официальными представителями компании. Но Элеонора копировала все, сохраняла скриншоты, распечатывала обрывки статей. Стена на кухне начала покрываться этими листками, соединенными красными нитками паранойи. Она перестала выходить из дома. Еду заказывала с доставкой, оставляя деньги под дверью и забирая пакеты, когда курьер уходил. Она похудела, осунулась, под глазами залегли темные круги. Ее отражение в зеркале пугало ее – на нее смотрела изможденная женщина с безумным, затравленным взглядом. Однажды днем раздался настойчивый стук в дверь. Не такой, как у курьеров. Элеонора замерла. Стук повторился, громче. — Элеонора Викторовна? Откройте, пожалуйста. Мы из юридического отдела Fazbear Entertainment. Мы хотели бы обсудить с вами некоторые детали… урегулирования. Голос был вкрадчивым, маслянистым. Урегулирование. Они хотели купить ее молчание. Ярость, холодная и острая, пронзила Элеонору. Она подбежала к двери и закричала, вкладывая в голос всю свою ненависть: — Убирайтесь! Убирайтесь прочь от моей двери, убийцы! Я ничего от вас не возьму! Слышите?! Убирайтесь! Она колотила по двери изнутри, пока костяшки пальцев не заболели. За дверью помолчали, потом послышались удаляющиеся шаги. Но Элеонора знала – они не оставят ее в покое. Они будут следить, ждать, пока она не сломается. После этого начались голоса. Сначала это был тихий шепот на грани слышимости, как будто помехи в радиоприемнике. Потом он стал отчетливее. Она слышала голос Лили – то плачущий, зовущий маму, то злой, обвиняющий: «Ты меня не пустила! Ты виновата! Ненавижу тебя!» А потом появился другой звук. Тихое, механическое кудахтанье. «Пиц-ца! Время пиц-цы!» – раздавался искаженный, скрипучий голос Чики из темных углов квартиры, из вентиляционной решетки, из старого радиоприемника на кухне. Иногда она видела ее – боковым зрением, на мгновение. Желтый силуэт в дверном проеме. Отражение в темном экране телевизора. Блеск пустых глаз в ночной темноте. Она знала, что это галлюцинации. По крайней мере, часть ее сознания, еще цепляющаяся за реальность, знала это. Но они были такими реальными, такими настойчивыми. Они смешивались с ее горем и виной, подпитывая ее безумие. Она начала разговаривать с голосами. Спорила с обвинениями Лили, кричала на Чику, умоляла их оставить ее в покое. Соседи наверняка слышали ее крики, но никто больше не стучал в ее дверь. Люди боятся чужого горя, особенно когда оно переходит в безумие. Ее «расследование» стало бессвязным и лихорадочным. Она писала письма в полицию, в прокуратуру, требуя возобновить дело, обвиняя Fazbear Entertainment в сокрытии правды, в преднамеренном убийстве. Ей приходили стандартные отписки или ее просто игнорировали. Она пыталась звонить бывшим сотрудникам «Pizzaplex», чьи имена находила на старых форумах, но ее бессвязные, обвиняющие речи только пугали их. Однажды, просматривая онлайн-магазин с атрибутикой Fazbear, она наткнулась на плюшевую игрушку Чики. С той же глупой улыбкой, с кексом в крыле. Не понимая до конца, зачем она это делает, Элеонора заказала ее. Когда коробка пришла, она долго смотрела на нее, прежде чем открыть. Плюшевая Чика была мягкой, яркой – полная противоположность тому монстру, который жил в ее сознании. Элеонора поставила игрушку на кухонный стол, напротив своего места. И начала с ней разговаривать. — Это ты сделала? – шептала она, глядя в пришитые глаза-пуговицы. – Зачем? Это была ошибка? Или ты… ты хотела этого? Иногда ей казалось, что игрушка отвечает. Что ее улыбка становится шире, зловещее. Что глаза следят за ней. Она то ненавидела эту игрушку, швыряла ее в стену, то прижимала к себе, рыдая, как будто это была последняя связь с тем ужасным днем, с ее потерянной дочерью. Границы между реальностью и кошмаром стерлись окончательно. Она перестала понимать, спит она или бодрствует. Квартира стала ее миром – миром теней, шепота, обвинений и механического кудахтанья. На стенах рядом с вырезками из газет появились ее собственные рисунки – детские, кривые изображения Чики с окровавленным клювом, перечеркнутые лица людей из Fazbear Entertainment, портреты Лили с пустыми глазницами. Она больше не винила себя в той последней ссоре. Теперь она винила только машину. И тех, кто ее создал. Зло было не в ней, не в Лили. Зло пришло извне, в блестящей оболочке развлекательного робота. Однажды утром – или днем, или ночью, время потеряло всякий смысл – Элеонора сидела на полу посреди гостиной. Вокруг нее были разбросаны бумаги, рисунки, мусор. В руках она держала плюшевую Чику. Она больше не разговаривала с ней. Она просто смотрела на нее пустым взглядом. Голос Лили в ее голове почти смолк, сменившись постоянным, монотонным электронным смехом Чики. «Пиц-ца! Пиц-ца! Ошибка! Ошибка! Пиц-ца!» Она знала, что должна сделать. Не отомстить. Не найти правду. А просто… прекратить это. Прекратить шум в своей голове. Она медленно поднялась. Подошла к окну. С ее этажа был виден серый, безразличный город. Где-то там, далеко, все еще работал торговый центр. Возможно, «Pizzaplex» уже снова открыли. Возможно, там снова смеялись дети, ели пиццу, фотографировались с аниматрониками. С Чикой. Элеонора прижала плюшевую игрушку к груди. — Ты не получишь больше никого, – прошептала она. Или ей показалось, что прошептала. Она не знала, кому адресованы эти слова – игрушке, настоящей Чике, людям из Fazbear Entertainment или самой себе. Ее нашли спустя несколько дней, когда соседи пожаловались на странный запах. Дверь вскрыли. Квартира была погружена во мрак и хаос. Элеонора лежала на полу в комнате Лили, дверь в которую была наконец выломана. Она лежала среди разбросанных вещей дочери, старых игрушек, школьных тетрадей. В руке она все еще сжимала плюшевую Чику, прижимая ее к груди так крепко, что пластиковый глаз-пуговица впился ей в кожу. На ее лице застыла странная, пустая улыбка, похожая на улыбку аниматроника. Никакой предсмертной записки не было. Только тишина. Но для тех, кто знал ее историю, даже эта тишина была наполнена несмолкаемым эхом механического кудахтанья, детского плача и бесконечного, непоправимого горя. «Ошибка программы» унесла не одну жизнь. Она разрушила душу и оставила после себя лишь осколки, погребенные под обломками фальшивого блеска Fazbear Entertainment. Кошмар не закончился. Он просто сменил свою форму, став вечным эхом в пустой квартире.