Любование

— Акутагава-семпай! Чуя решительно постучался в тяжёлую дубовую дверь кабинета, возле которого, вопреки обыкновению, царила мертвенная тишина. Под мышкой была зажата папка с документами. Он не знал, действительно это что-то важное или не стоящая внимания мелочь, которую Хигучи-сан собрала, чтобы иметь предлог встретиться с семпаем, но всё равно использовал всё выработанное под руководством Коё-сан красноречие и природное обаяние, чтобы отобрать её и отнести самому. Он тоже семпая давно не видел, а она с ним и так почти каждый день. Чуя нервно переступил с ноги на ногу, ожидая ответа. Семь дней и одиннадцать часов назад семпая сослали на задание. Вернулся тот только сегодня и сразу заперся у себя после того, как доложился боссу. Даже с Гин-сан не повидался, хотя обычно всегда заходил к ней, как выдавалась возможность. С ним что-то случилось? Может, ранили, пока он с врагами расправлялся? Вряд ли босс его для какого-то другого дела отправлял. Волнение за семпая смешивалось с волнением от предстоящей встречи, и Чуя, не слушая голос здравой части своего разума, прижался ухом к двери, пытаясь расслышать, что происходило внутри помещения. К его удивлению, дверь подалась вперёд, и он чуть не повалился на пол, лишившись опоры. Ну точно что-то случилось. Чтобы известный своей параноидальностью семпай да забыл закрыть дверь? Чуя поправил шляпу и осторожно заглянул внутрь, готовый в любой момент использовать папку в качестве холодного оружия. Тем и была полезна способность управлять гравитацией, что для убийства ближнего своего можно было использовать что угодно. В кабинете царил утренний полумрак, созданный за счёт наглухо задёрнутых штор, через которые всё же пробивались редкие лучики света. Акутагавы-семпая видно не было. Вообще никого видно не было, и Чуя аккуратно ступил на покрывавший пол тёмный ковёр, продолжая внимательно осматривать обстановку. Шкафы застеклённые, полки уставлены редкими книгами и статуэтками, которые семпай привозил из командировок и просто когда находил ту, которой у него не было. Спрятаться там было негде, как и в низком комоде или под наполовину открытым столом. Конечно, если есть способность, то можно было прилипнуть к столешнице, но чтобы остаться незамеченным в таком положении нужно было быть ребёнком. Или карликом. На всякий случай Чуя обогнул стол и заглянул под него, но, как он и думал, там никого не было. Оставались шторы, плотные и тяжёлые, скрадывавшие очертания любого находившегося за ними предмета или живого существа. Он поднял голову, скользнув взглядом по пристроившемуся в углу бархатному креслу с деревянным чайным столиком и длинному дивану, повёрнутому спинкой ко входу. В первое мгновение он даже не понял, что его зацепило. Мозг отметил, что что-то было не так, и папку окутало золотое сияние, смещая центр тяжести, а пальцы сомкнулись на мягких краях, готовые в любой момент отправить импровизированный снаряд в полёт. Когда же чёрно-белая масса на диване определилась им как человек, причём знакомый, Чуя еле сдержал позорный писк радости, облегчения и всё того же волнения, потому что Акутагава-семпай, и так не отличавшийся здоровым видом, выглядел совсем не очень. Кожа белее мела, тогда как до поездки её можно было сравнить со слоновой костью. Губ на её фоне вообще не разглядеть, особенно с такого расстояния. Если бы не вздымающаяся и опадающая под плащом грудь, его можно было бы принять за мертвеца. Но нет. Похоже, семпай просто заснул, утомлённый поездкой. Не успел отдохнуть после возвращения? Не хватило сил добраться до дома? Боже, что за пустяки лезут в голову! Семпай! Спал! В штабе! И Чуя это увидел! Возможно, потом его убьют за приобщение к столь малодоступному знанию, но шанс посмотреть на беззащитного, расслабленного семпая ему выпал впервые и вряд ли такое когда-либо повторится. Чуя медленно положил папку на стол и тихо, будто мышь, подкрался к дивану. Сердце колотилось как бешеное, когда он аккуратно присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с лицом семпая. Он уже давно понял, как права была Хигучи-сан, когда воспевала красоту утончённых черт и выразительных глаз, хрупкой, но крепкой фигуры. Про тело она иногда говорила излишне подробно, и взгляд Чуи невольно скользнул к предмету её описаний, воскрешая в памяти особенно пикантные строки. Он тут же замотал головой, прогоняя кощунственные мысли, и попытался сосредоточиться на чём-то другом. Лицо, да, он же его рассматривал? Вот и продолжит. Акутагава-семпай всегда ходил нахмуренный, недовольный как будто бы самой жизнью и отсутствие между бровями привычных складок, а у рта — опущенных уголков было крайне необычно. Губы, вблизи выделявшиеся чуть более насыщенным цветом, были приоткрыты в завораживающе-невинном дыхании, не прерываемым мучительным кашлем. Чуя наклонился чуть ближе, стараясь уловить каждую деталь нового для семпая состояния — безграничного умиротворения. На щеках оседали еле ощутимые выдохи, а собственные — слишком частые и неровные — наверняка касались чужого лица. Эх, был бы у него с собой фотоаппарат! Семпай был как никогда похож на картину, и оставлять этот образ исключительно в памяти казалось пустой тратой великолепного вида. В следующую секунду его оторвало от пола и подвесило в воздухе, вырывая из горла постыдный визг. Короткий, но достаточно громкий, чтобы Чуя покраснел, желая отмотать время назад и отреагировать иначе. Это желание стало ещё сильнее, когда он понял, что смотрит в затуманенные сном серые глаза. Открытые глаза, постепенно просыпавшиеся глаза. — Д-доброе утро? Ему конец. Сначала его распотрошат морально, а потом Акутагава-семпай на него даже не посмотрит. И хорошо если просто не посмотрит, а не заклеймит извращенцем, которому нравится наблюдать за спящими людьми. В конце концов, смотреть он любил только на спящего семпая. — Накахара? — голос у семпая был волнующе-охрипшим, а не болезненно-хрипящим, как большую часть времени. — Ты что тут забыл? Чуя улыбнулся, как выходило всегда, когда он попадал в неловкие ситуации, и как можно непринуждённе сказал: - А, меня тут, эм, Хигучи-сан документы занести отправила, да. Вон там, на столе лежат. Он махнул в сторону окна, у которого и расположился стол, и мысленно попросил прощения у Хигучи-сан. Она-то к неприязни семпая привычная, а Чуя её не переживёт. Акутагава-семпай моргнул, прогоняя с лица остатки сна, нахмурился, возвращаясь к свойственной ему мрачности, и, наконец, опустил Чую обратно на пол. Способность семпая змейкой юркнула обратно в ткань плаща, растворяясь в многочисленных складках. Сам семпай сел, цепким взглядом осмотрев собственный кабинет, и даже это не сумело расслабить его так же, как недавняя дрёма. Чуя поспешно отряхнулся от несуществующей пыли, потёр руки и пробормотал: — Ну, я свой долг исполнил, всё занёс, а у меня ещё куча дел. Важных всяких, да, так что я пойду. До свидания! — Подожди, Нака- Акутагава-семпай зачем-то потянулся к нему, но Чуя уже вылетел за дверь, чувствуя, как пылает от смущения. Позор. Какой позор. И почему семпай так быстро проснулся? Почему его застала не Хигучи-сан, наверняка сумевшая бы понять его восхищение? Да, чистое восхищение красотой семпая, от которой пересыхало в горле и которую хотелось видеть чаще и больше, каждый день, если бы была такая возможность. Чуя вздохнул, прижавшись лбом к прохладному стеклу окна, выходившего на одну из улиц Йокогамы. Несмотря на терзавшие его сожаление и стыд, перед внутренним взором, будто кадры на фотоплёнке, проносились образы спящего Акутагавы-семпая и его растерянных глаз, отзывавшиеся в сердце приятным томлением.