Стригой

      Хлопья снега мечутся в яростных порывах ветра. В болезненном ночном свете змеями вьется по узкому двору монастыря поземка. Она, подобно неприкаянным душам, скитается по углам и плачет, не оседая на промерзшую землю мягким покровом. Тяжелые тучи клубятся рваным лоскутным одеялом. Темные, искореженные временем ветви деревьев тянутся к окнам келий костлявыми пальцами, скрипя и стеная под напором неистовой бури. Обитель, обычно тихая и мирная, замерзает в непроглядной зимней ночи.       Келья погружена в зыбкий полумрак. Дрожащий свет одинокой свечи скачет по древним стенам. Бледная луна глядит в маленькое окно немигающим оком, и молодая монахиня склоняется над свечой, механически перебирая четки. Бескровные губы беззвучно шепчут молитву. Рыжие, голодные языки пламени извиваются, бросая тени на юное лицо, выхватывая из темноты сведенные к переносице черные брови и большие восточные глаза. Из угла, безвольно повиснув на распятии, на нее взирает Спаситель.       — Все заклинаешь огонь, Анка? — спрашивает соседка, лениво листая молитвенник. Белые волосы выбиваются из-под апостольника.       — Я молюсь, Анхель, — отвечает девушка, сосредоточенно щелкая бусами. — Doamne ferește, чтобы улеглась буря.       — Какая же это буря? Может, у вас снег и не идет, а во Франции каждый год снежит, и я навидалась бурь…       — Не язви, грех, — качает головой Анка. — И у нас в Бухаресте снег бывает каждую зиму, и я видала.       — Так зачем молишься, будто в последний раз, и тебя завтра понесут на погост? — Анхель захлопывает молитвенник.       — Никому не дано знать, какая молитва будет последней.       — Зануда, молишься за свою жизнь каждый вечер.       — За наши! — горячо возражает Анка. — Не стены монастырские, не камень нас хранит, а токмо вера. Без нее никто нас не спасет.       — От какого такого лиха в святой обители спасаться? Кого страшишься? — подзуживает Анхель, беспечно откинувшись на подушку. Темные глаза искрятся весельем.       Ей — точнее ему, ведь Анхель лишь притворяется девушкой, а на самом деле он настоящий мальчишка-цыган — не понять Анку. Он прибился сюда ненадолго: передохнуть, согреться, и уйдет, как только наберется сил. Быть похожим на девушку — удача: можно обмануть любого, кто смотрит лишь на внешность. В монастыре он может есть и пить, не заботясь об оплате, достаточно убедительно соврать, что совершаешь паломничество. Из самого первого монастыря он выкрал монашескую одежду и так обошел уже пол-Европы, все ища место, где бы осесть.       — Стригоя.       Анхель смеется, откинув голову назад. Ветер с силой бросает снег в окно, мутное стекло звенит. Анхель умолкает. Что-то воет под окном, как заблудившийся зверь. Анка подходит со свечой к окну. За стеклом, в хаотичном кружении снега, мечется нечто. То ли тень, то ли игра света. Хрясь — что-то надламывает хлипкую раму и с вихрем уносится прочь, угрожающе звеня.       — Что там?       — Это он.       — Кто «он»? — Анхель подтягивает ноги к себе.       — Стригой, — повторяет Анка, оборачиваясь. — Он знает, где я. Он всегда знает.       Резкий удар сотрясает дерево. Анка вздрагивает и роняет свечу. Она падает и гаснет.       — Мы здесь в безопасности, — неуверенно бормочет Анхель.       Анка медленно качает головой.       — Без веры ни одни стены не удержат его. Стены для него — что дым.       Скрежет снаружи повторяется, громче, надрывнее чем прежде. Кто-то или что-то царапается по стеклу. Внезапно свет луны гаснет, скрытый тяжелым облаком. Комната захлебывается в густой тьме.       — Зажги свечу!       Анка не двигается. Она не слышит или делает вид, что не слышит, только крестится быстро-быстро, звякают четки.       — Это не снег падает с неба, — наконец произносит она. Голос ее холоден, как ночь за окном. — Это пепел из мира, где он бродит. Души сожженные, пеплом ставшие... Venit-a, он пришел!       — Глупая! — Анхель зажигает свечу. — Зачем сидеть без света?       Стыдно даже себе признаться: Анка его напугала. Что за чепуха… Он отмахивается, но тревога накатывает, как волна. Он вытягивает ноги под одеялом, пытается устроиться поудобнее. Холод, — тот самый холод ужаса, что пробирает до костей — никак не отпускает. Глупости. Конечно, глупости. Однако его взгляд снова и снова возвращается к черному оконному проему. Снаружи продолжает кружиться снег, и в хаосе метели мелькает что-то смутное и пугающее. Тень? Или просто его разыгравшееся воображение?       Он нервно сглатывает, стараясь не смотреть в сторону Анки. Ее силуэт в слабом свете торчит вытянутой стрелой, будто она выжидает чего-то.       — Ладно... Что за стригой? — спрашивает он, пытаясь хоть как-то развеять страх неизвестности.       — Я родилась в маленькой деревне в Карпатах. У нас там сказы о стригоях от матери к дочке передаются, как зарубка на сердце, что зло может быть рядышком, может быть своим, родным даже. Mamă mea, матушка моя, с малых лет остерегала меня.       — Я не с твоих Карпат и понятия не имею, чем вы там детей пугаете, — сердится Анхель. Ему не нравится что-то не знать. — Это как вампир?       — Ты же везде ходила паломничала. Ты должна была о них слышать, — Анка напряженно вглядывается в снежные вихри, сотворяя крестное знамение. — То не просто дух, нечистый. То человек, у которого две души живут. Одна душа, Богом данная, свету принадлежит, а другая — темени, тьме-тьмущей. Крестом ее не отпугнешь, покуда обе живы.       Анхель не отрывает глаз от Анки и придвигается ближе.       — С двумя душами?       — Да. Стригои могут казаться обычными. Даже добрыми. Но завсегда есть в них что-то... не так, не наше. Глаза у них ярче, чем Господь людям даровал. Ступают тише кота охотящегося. А тень их, сказывают, живет сама по себе. Они — не-люди и после смерти становятся Злом. Злом лютым, ненасытным.       Анхель смеется, отмахиваясь:       — Ты все придумала, чтобы напугать меня.       Анка качает головой. Ее голос становится тише:       — Хотела бы я, чтобы это было выдумкой. Но скажи: ты бы говорила так, если бы сама их видала? Слыхала их шепот в ночи темной? Чуяла взгляд их на затылке своем?       Она замолкает, потом, собравшись, продолжает:       — Unchiul meu, дядька мой родной, стригоем был. Не ведали мы, покуда поздно не стало.       Анхель моргает, ошеломленный:       — Что случилось?       — Мор по селу пошел. Сперва куры пали. После — овцы. А потом... помер дядька-то мой. Неделя не минула, как стал кто-то в двери стучать ночами. Мать отворила оконце, глядь — стоит он на дворе. Белый, будто этот снег за окном, и холодный, как лед зимний.       — Кто угодно мог пошутить…       — Нет! — горячо возмущается Анка, сжимая в руке четки. — Он то был, знаю как Бог свят! Молчал он, не баял ничего. Токмо смотрел на нас и качался, качался, словно ветка на ветру. А после mamă приметила, что тень его не движется совсем. Стояла она, как камень могильный. Vai, Doamne, сохрани, избави нас от лиха...       — И что вы сделали? — Анхель ежится под тонким покрывалом.       — Утресь мы побежали к священнику. Он велел выкопать тело. Мы так и сделали. А дядька лежит, будто уснул только. Не тронула его гниль-то вовсе, чисто как живой.       — Что дальше? — Анхель обхватывает колени.       — Душа его светлая, Богом данная, померла, а вторая — темная — жила себе. Она-то и хаживала по ночам. Пробили мы сердце его колом осиновым да сожгли тело нечистое, как велел святой отец. А mamă mea, — оттого ль, что несмышленая забыла, что мне баяла по стригоев сама, оттого ль, что любила его крепко, — тайком отрезала прядку волосьев его. Ругала я ее, молила сжечь ту прядку окаянную, да не послушалась она. И не умер он до конца. И не запамятовал меня, грешную.       Анхель обнимает себя, дрожа.       — Ты думаешь, он ходит за тобой?       Анка кивает. Ее лицо спокойно и печально.       — Не забывают они тех, кого отметили. Ждут, когда вера ослабнет. Когда душа легкой добычей сделается. Серчает он на меня, что супротивничала я, когда матушка прядку сохранить возжелала. Караулил в сенях наших, звал меня, в бане ждал... Пришлось в монастырь бежать, не могла я там более жить, в отчем доме. Да и тут узрела его, месяц назад не минуло. Не мог войти, окаянный, пока крест с крыла нашего не упал. Стоял у врат, глазищами своими мертвыми буравил. Чур меня, чур, чур! Как крест починят, уйдет он опять, крест для него — что смерть лютая. Ложись с миром. Я помолюсь за нас двоих. Моей веры хватит.       «Сказки для деревенских… Чепуха», — пытается убедить себя Анхель, но стоит закрыть глаза, и тени всплывают перед ним. Он тоже когда-то видел это? Когда? Где?.. Он переворачивается на бок, натягивает одеяло выше, сердце стучит в ушах, перекрывая завывания ветра. Просто снег. Просто ветер.       Сон затягивает, как зыбкая трясина. Тьма густеет. Что-то невидимое скользит рядом, кружит, дышит в ухо. Тело не слушается. Ни поднять руку, ни открыть глаза. Молитва Анки звучит где-то далеко, будто колокол в тумане. Тысячи голосов шепчут его имя. Анхель хочет закричать, но вскрик застревает в горле. «Глупая Анка… напугала…» Холодные стены кельи обхватывают его шею удавкой. Душат. Он не видит, но чувствует, как его собственная тень начинает двигаться без него. Лунный свет вспыхивает резко, пронзая вязкую тьму — и Анхель просыпается, судорожно хватает ртом воздух.       Анка сидит рядом, ласково гладит его по голове. На кривом монастырском стуле стоит кружка облепихового чая. На дворе давно утро.       — Ты видела его, да? — шепчет она, глядя ему в глаза.       Анхель не отвечает. Его руки дрожат, и он машинально тянется к чашке, чтобы пригубить теплый чай.       — Не по твою душу приходил он, оттого не страшись, — Анка продолжает гладить его по макушке. — Но запомнил он тебя теперь. Коли заберет меня, к тебе дальше пойдет, как пить дать. Запомни, сестрица, приходят они, когда вера в сердце ослабнет. Молиться тебе надобно, Анхель. Токмо вера их остановит. Doamne ajută, да поможет нам Господь... ***       Ночь окутывает Париж. Рождественские огни, отражаясь в покрытых инеем стеклах, разгоняют зимнюю тоску. Улицы пестрят украшениями, а запах горячего вина с корицей, вперемешку с дымом очагов, стелется над мокрой брусчаткой.       Анхель спешит отчитаться и уйти. Он идет переулками, чтобы не попасться на глаза. Хлопья снега ложатся на камзол и широкополую шляпу, надвинутую на раскрасневшееся от мороза лицо. В Рождество принято радоваться. Для него это обычный день. Что праздновать, если он не верит в Спасителя? Люди пьют, едят, а потом работают. Завтра снова наступит утро, и все повторится по кругу.       Он дергает тяжелую деревянную дверь и, стряхнув с себя снег, скользит по коридору. В Генеральном штабе — ни души. Правильно. Только генерал-майор Грач сумасшедший, чтобы работать в праздники. Впрочем, Грач не сумасшедший. Он просто не любит праздники. И, наверное, вообще никого не любит: ни людей, ни животных, ни жизнь.       Анхель осторожно заглядывает в кабинет. Грач лежит на диване, закинув ноги на спинку, голова свисает вниз, почти касаясь пола. Он всегда ложится так, когда случается приступ гемикрании, при которой болит даже лицо. Кровь приливает к вискам, и становится легче. Темные волосы растрепаны нервными пальцами: он пытался унять мигрень массажем. Когда ему плохо, каждая черта становится острее. Длинные ресницы отбрасывают синие тени на бескровные скулы. Тонкие губы, обычно сжатые в суровую линию, теперь расслаблены, вытянуты болью. Его дыхание ровное, но грудь поднимается слишком медленно, словно каждое движение дается усилием.       Анхель стоит на пороге, прислонившись к косяку, и всматривается в лицо генерала. В другой обстановке, в другой жизни, Грач мог бы сойти за принца из сказки. Он красив дьявольской красотой. Анхель не может отвести взгляд. Боль делает генерала уязвимым, почти человечным, но в его уязвимости кроется что-то пугающее. Как легко он меняет маски! То строгий, жесткий, почти жестокий глава разведки — и вот, будто другой человек.       Вот уж у кого две души...       — Вам что-то нужно, Мирабель? — Грач внезапно открывает глаза. Голос его хриплый, усталый.       Анхель вздрагивает, как пойманный на чем-то запретном. Он выпрямляется, быстро говорит:       — Нет. Простите, генерал. Я принес депеши.       — Бросьте на стол.       Грач замолкает и снова закрывает глаза. Тишина становится осязаемой, тяжелой, как мокрый от снега сюртук. Анхель поспешно бросает сверток бумаг на стол и спешит убраться. В дверях он невольно оборачивается. В свете одинокой догорающей свечи треугольная фигура Грача кажется странно вытянутой, словно его тело подчинено другим законам, чем все вокруг. Он напоминает странное зловещее существо.       «Какие глупости! Напридумываешь, тоже, — Анхель ежится, а потом мысленно все-таки добавляет: — Pater noster, qui es in caelis...».       Ему мерещится, будто Грач вздрагивает от святых слов. Едва заметная дрожь пробегает по его телу. Анхель невольно сжимает дверную ручку, холодную и скользкую. В полумраке видится, будто бы генерал вновь открывает глаза, двигается, а тень его стоит. Анхель передергивает плечами и резко захлопывает дверь.       Уже в коридоре, прижавшись к холодной каменной стене, Анхель судорожно выдыхает. «Глупости, глупости, — повторяет он себе, как мантру. — Просто усталость».       Слова молитвы все-таки требуют продолжения. Анхель про себя завершает: «Sanctificetur nomen tuum».       В комнате за закрытой дверью гаснет свеча.