Безысходность

Человеку не живётся без вины, потому что его внимание всегда обращено на него самого. На других же он не смотрит, как не может он смотреть в упор на самого себя. Вешалки были похожи на несколько вычурных распятий на металлических тросах, привязанных к бокам, которые создавали подобие мускулистых рук; между ними был проход – часть колонны с похожей на последний луч солнца металлической пластиной с двумя дырками, прикреплённой к ней. К левому концу креста был подвешен ботинок. Рядом с ним стояла женщина в тёмной одежде. Было видно, что она слабо колеблется и не хочет приближаться. Её лицо не выражало ничего, только нижняя челюсть чуть заметно тряслась, и, когда она поворачивала голову, было видно маленькую светлую капельку пота у неё на верхней губе. Когда она осторожно сделала первый шаг, под её чёрным ботинком по бетонному полу прошла мелкая рябь. Второй шаг оказался безнадёжно смазанным, третий получился не лучше. Женщина хотела было обернуться, но у края перегородки уже стоял маленький толстяк и с ухмылкой глядел на неё. Его глазки смотрели вбок, в тень, будто он был слеп. Он поигрывал сигарой и как бы примерялся, с какой стороны лучше хлопнуть по круглой женской ягодице. Прозвучал гудок и включился вентилятор, чуть дымящий и чавкающий, сразу же запахло – так пахнет в больнице, где когда-то лежали пациенты с воспалением лёгких, да так и оставили после себя эту вонь, даже кран, кран там был хороший, стерильный. Тогда её не трогали. Несколько раз в день вся группа собиралась в большом зале и играла в карты – забивали косячки, играли на деньги, иногда даже до драки. В зале стояла длинная очередь ко всему. Сейчас в нём было почти пусто. Из-за загородки слышался тихий разговор и тихий лязг – наверно, помешанные возились с какими-то металлическими деталями. Потом снова прогудел гудок. Дверь отворилась, оттуда вышел лысый седой мужчина с выгоревшей синей майкой на животе. За ним выползла женщина с огромными синими мешками под глазами – худенькая, босая, она волокла пластиковую коляску. Они сели за стол, пациентка навалилась на тележку, свесила ноги, подкатила её к стене и положила на сиденье рядом с коляской. – Мёртвые не кусаются, – сказал ей седой, поднял большой металлический шприц и надавил на иглу. Она с трудом подняла на стол пустые пластмассовые ручки – словно опёрлась на длинные палки. – Кишечник уже ушёл. Спи. Я завтра тебя навещу. А сегодня вымою руки. Запомни, перед тем как закрыть глаза. Крови больше не будет. Никакой. *** Снова за старое. Эксперименты не задались с самого начала. Всякий мусор доводилось выкидывать без сожаления в большую цинковую ванну, а потом долго-долго таскать его по длинному коридору и стаскивать по лестнице вниз. Почти все тела были старыми, запачканными запекшейся кровью, поэтому приходилось тщательно отмывать руки, одежду и лицо, хотя чистая одежда не обещала никаких перемен, кроме тошноты. Но всё-таки подобные картины успокаивали, ведь понятно было, зачем всё это. Животные страдали иначе. Адена Хемп, бывшая жена и мать, увидев однажды свою мёртвую дочь, которую поволокли к бочке с дизельным топливом, впала в безумный транс – у её ног образовалось маленькое озерцо крови, окружённое расширенными от ужаса глазами и крупными каплями слюны, оставшимися на подбородке. С ней невозможно было говорить – она становилась совершенно невменяемой, бросалась на людей, начинала душить, кусаться и бить всех, кто оказывался рядом. Вся комната в коммуналке была усеяна её кровью. Убрали. И на том всё кончилось. Не единственный раз, конечно, происходили трагедии, гораздо чаще – просто тихие смерти. Как-то раз толстяк Фриц, перекупщик краденого из Франкфурта, лишился своего сварочного агрегата и навсегда потерял работу, после чего сильно сник и замкнулся. Сейчас его не узнать – тощий, небритый, глаза без блеска, одет в длинную драповую фуфайку и огромные валенки – он целыми днями в цепях и без сознания лежит на печи, бормоча что-то под нос и время от времени роняя кулаки на пол. И раз за разом его приводят в чувство, чтобы приготовить очередную порцию заразы. Выглядело это страшно, особенно когда он приходил в себя и начинал биться в судорогах. Наблюдали за этим молча, отворачиваясь и делая вид, словно их тут нет. – Где ты была, мама, двадцать три года назад – печально говорил как-то один из подопытных в соседней комнате. – Дуба дать, не вспомню, сыночек. У меня их столько было – не сосчитать. – Сука ты, сука, кормилица! – рычал мужик в бреду и бился головой о пол, разбрызгивая вокруг себя кровь, потом падал в обморок, некоторое время лежал тихо, собираясь с силами, брал себя в руки и принимался за старое, порой сразу на трёх-четырёх узниках одновременно. Иногда между припадками ему мерещилось что-то странное. На сей раз он лежал тише, слёзы всё реже выкатывались из его бесцветных глаз, он совершенно успокоился, точно боялся потревожить свою совесть, так что Пирр смог и поговорить с ним, хоть тот и не стал отвечать. Время от время его взгляд останавливался на трупе женщины, зашедшей на секунду в комнату за новой порцией еды, и оживал, на минуту теряя всю свою рассеянность. Мало-помалу его речь становилась внятной, всё чаще он вспоминал мать и отца, жену и детей, делился своими страданиями и желаниями. Однажды он заговорил о Боге, но Пирру показалось, что тот не вполне в себе. Скоро разговора не получилось – Фрица опять разбил паралич, в его глазах всё сильней отражалась ненависть и отвращение, во рту появился белый налёт. Больше всего на свете он ненавидел людей. Давно уже умерла Велда, жена Фрица, когда-то лежавшая в общей яме, как и её муж. Умерла, кажется, от разрыва сердца в петле, подвешенной на бельевой верёвке над выгребной ямой. Человек по имени Кайн, завсегдатай подвалов, незадолго до смерти женщины тоже куда-то исчез. Говорили, его тоже "убрали", но так ли это, никто не знал. От прежнего жильца осталась куча барахла – поддоны с хозяйственными вещами, старая постель с подушками и простынями, которой никто давно уже не пользовался, старые ведра и тряпки, сваленные в углу. К счастью, комнату нельзя было использовать как уборную – её давно затопил городской водопровод. *** Покойники не выносят соседства друг с другом – они выживают только в одиночестве. В одну из длинных зимних ночей мертвецов в помещении стало особенно много – настолько, настолько… Нет, спящего человека не мучили кошмары, по крайней мере, ему не снилось ничего страшного, просто было тихо. Линден поднялась с пола, вытянувшись в полный рост, осторожно поглядела на соседа слева и стала слушать тишину. До её слуха долетел тонкий писк крыс – так близко, совсем рядом, казалось, до них можно было достать рукой. По-прежнему не было слышно заведующего зверинцем, который вот уже две недели караулил у окна свою любимицу. "Заперли, наверное, – подумала Лин, вспоминая крики других жильцов и чувствуя, какие страшные и гадкие мысли крутятся у них в головах, когда двери заперты и на засовах вмурованы железные штыри. – Видать, сильно провинилась. Хоть с голоду помереть…" Она зябко передёрнула плечами – в бетонном подвале было не особенно тепло. Ещё пару месяцев назад было ещё ничего, теперь – уже нет, да и крысы, надо сказать, потихоньку выжили всех жильцов. Её сосед по цепи тоже уже несколько дней не кричал, хотя боль в костях ещё изредка давала о себе знать – иногда, поднявшись с нар, она бросала на него тревожные взгляды и надолго застывала, давая организму время залечить рану. Раньше она ела прямо в коридоре, медленно и осторожно открывая пакет за пакетом, растягивая удовольствие, мысленно испрашивая прощения у человека в шубе, оставшегося в другой части подвала. Но со дня на день она могла умереть от голода, оставшись совершенно беззащитной. Уже несколько раз кто-то пытался выцарапать ей глаза, пока все остальные обитатели камеры были увлечены каким-нибудь другим делом. Правда, ей несколько недель назад отрубили кисть руки, которую ухитрились как следует искромсать в соседнем помещении. Один из клерков зверинца стащил с неё тёплый ватник, попытавшись влезть к ней под бок, а потом попытался изнасиловать. Не получилось. Пока её мучители самозабвенно катались по полу, грызли кости и наслаждались кровью, Лин решила, наконец, исполнить задуманное. Она тихо дотянулась до своего охранника и обхватила его длинными пальцами за горло. В ту же секунду она вонзила острый локоть ему в глазницу и два раза повернула кисть – он умер прежде, чем понял, чего она хочет. Дальше последовал карцер. Впрочем, мысли о побеге почти оставили её – где-то в глубине души она понимала, почему все смотрят на неё с такой ненавистью и так жалеют о прошлом. Это тоже была плата. За всё надо платить. А душа у Линден была не совсем пустая. После карцера она стала получать от людей маленькую весточку – крохотный листочек бумаги, исписанный чьим-то неловким почерком. Обычно это было короткое стихотворение, адресованное ей. Чаще всего стихи были короткими, без эпиграфов. Одно особенно сильно задело Лин – это была песнь о сирени, которая расцветает на самом дне человеческого сердца, однако не может жить без света, отражающегося на влажных листьях: "… Розовый сиреневый свет, мне б растаять в нём и раствориться, Как в лёгком вине. Увы, сам я с собой никак не могу помириться…" Сжав пальцы, чтобы они не дрожали, почти беззвучно шевеля губами, дыша ртом, стуча зубами от холода и страха, девушка прижала клочок бумаги к носу и вдохнула влажный острый запах влажной земли и асфальта. Утром следующего дня, дожидаясь, не придёт ли за ней кто из сторожей, её свело судорогой – то ли нервное напряжение последних месяцев, то же, наверно, голод и бессонница. В связи с вестями о проникновении журналиста Майлза Апшера в женское отделение тюремной больницы обстановка стала меняться, камеры заполнились уже новыми обитателями, слышными всё меньше, но всё более наглыми. Новые обитатели кололи заключённых различными предметами – вилками, стульями, плётками и даже электрическими трубами. Один за другим стали пропадать узники, чьих имен никто даже не помнил – казалось бы, мелочь, на которую никто и не обратил бы внимания, если бы не остальные события. Линден готовилась к вечеру, и в это время, всего через несколько часов после ухода дежурного охранника, раздался громкий крик, как будто кто-то прыгнул со второго этажа на бетонный пол и сломал себе ногу. Затем второй крик – короткий и хриплый, удар в дверь и женский голос: "Да здесь он, здесь", и несколько ударов в ответ. Потом вновь женский крик. Наконец, тишина. Девушка выпрямилась и вопросительно уставилась на стальную дверь – ей совсем не хотелось спускаться вниз, где после нескольких дней непрерывного кошмара её, может быть, опять ждала новая кошмарная ночь. Дверь приоткрылась, оттуда высунулась мутная тюремная рожа и с тоской глянула на Лин. – Чего тебе? – спросила девушка. Голова исчезла, дверь с лязгом захлопнулась, лязгнул засов. Спустя несколько секунд за дверью послышался женский смех, потом хохот нескольких мужчин и хрипловатый мужской голос. Что-то грохнуло, будто упали два пустых ведра, после чего стало тихо. "Наверное, это за тушёнкой послали", – решила Лин и занялась уборкой своего отсека. Через полчаса, окончив работу, проведённую в полнейшем молчании, двое надзирателей вывели её в коридор, раздели и накрепко связали руки за спиной, так что она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Несмотря на связанные руки и кожаный ошейник с шипами, шею ей немного саднило – ошейник был ей короток, поэтому кровь просачивалась сквозь тряпку и пачкала руку. Следом вывели ещё нескольких человек в арестантских робах и, подталкивая в спину, довели до большого грузового лифта, который поднял их наверх, в просторный, хорошо освещённый коридор со множеством дверей и массивными сейфовыми шкафами вдоль обеих стен. – Вон туда, – скомандовал надзиратель, показывая на одну из дверей, рядом с которой по коридору ходили двое в штатском и иногда переговаривались друг с другом. – Новеньких туда же. Живо. Вот так… Нет, руки на затылок… Стой… Повыше, чтоб я видел. Ещё выше… Сюда вот… Сейчас ты у меня попляшешь. Одного за другим, прямо к дверям, впихнули в помещение, похожее на давно не использовавшийся коровник. Здесь воняло гнилыми досками, прелой соломой и ещё чем-то похожим на вонь от болота. Надзиратель отошёл к своим и стал что-то тихо втолковывать, размахивая руками и время от времени тыкая в глаза Лин пальцем. – А ты чего стоишь? За ними иди, за ними, куда они денутся… А то распсихуешься, с крыши свалишься. – Да я на верёвочке, ноги не держат, голова кружится, честное слово… – жалобно оправдывалась девушка, косясь на два блестящих металлических кольца, прикрученных к бетонному полу. – Ничего, я сама. – Самой на верёвке хорошо будет, когда шею свернут… Ну, давай, пошевеливайся, – надев на руки Лин такие же наручники, надетые через кисти, надзиратели втолкнули её вслед за остальными. Наступила тишина, только звякали о пол цепи да в соседних камерах изредка переговаривалась невидимая толпа, из которой совсем немногие разговаривали тихо, шёпотом. Через несколько минут глаза привыкли к полумраку. Комната была настолько забита, что напоминала огромный пустой сарай. Пахло потом и крысиным помётом. Двери были заперты – видимо, толстые стальные переборки могли выдержать что угодно, кроме их ударов. Девушке было очень страшно. – Как себя чувствуешь? Ничего? Не трясись… – раздался чей-то тихий голос совсем рядом. Линден повернулась – рядом стоял незнакомый мужчина в коричневом кожаном пиджаке и тёмно-синих брюках – чуть старше её самой, тощий, интеллигентный и какой-то по-своему грустный. Она не обратила на него внимания. – Я тут временно, пока время есть. Мне многие говорили, а я им не верил. Думал, сюда из-за денег и всемирной известности посылают. Ну вот, от журналиста до подонка – всё сначала. Манера говорить и манера держаться располагали к откровенности, которой, к её удивлению, собеседник не злоупотреблял. Заметив её интерес, он стал говорить быстрее и чуть сбивчивее, словно ждал, не скажет ли что Лин, которая в своём заточении вела себя странно и неразумно: то ли плакала в голос, то почти всё время молчала, вглядываясь во что-то на противоположной стене, внимательно прислушиваясь к стуку капель за стенкой и шагам в коридоре. Временами, правда, она рассеянно клевала носом, но было видно, насколько она испугана. – Я тоже, бывает, засну тут, да и окажусь в каком угодно месте, хоть здесь, на этом самом этаже, хотя обычно сны не такие уж страшные бывают. – По мне, никогда снами не надо увлекаться, если можно обойтись ясной головой, без всяких там кошмаров. Так я себе говорила, и вот… – и Лин закусила губу, чтобы не начать рассказывать о своей прошлой жизни. Вместо этого она спросила: – Что у вас с головой? Соваться в такую западню может только самоубийца, кто угодно другой сюда просто не дошёл бы… Мужчина быстро взглянул на неё и тут же отвёл глаза, как будто смущённый её замечанием. Видно было, однако, невооружённым глазом, каких усилий ему стоило сохранить невозмутимый вид, выдав себя. И вправду, приглядевшись, Лин заметила на его виске большой неровный шрам, вроде шрама от давно зажившей раны. О себе он рассказал мало, зато объяснил, где и почему оказался. – У меня работа такая, рискованная. Писать о серьёзных делах под запретом, ну я и не мог, понимаешь. Но от меня ничего не зависело. По собственной инициативе работал – так, по старой памяти. Хотел всё выяснить, почему такое внимание к Маунт-Мэссив… Увидел, какие вещи происходят. А потом наткнулся на запись об экспериментах, которые велись в этом здании… Так сказать, репортаж из самого сердца. Линден погрузилась в раздумья. На её лицо легла тень. – Как только услышал от отца Мартина о том, какую секретную информацию ему удавалось получать от других, понял: всему надо положить конец. Ведь понятно, дальше будет только хуже, – продолжал собеседник, понизив голос до шёпота. Похоже, его слова не понравились Лин – она слегка вздрогнула. – Тогда я решил пробраться сюда сам и стать одним из вас. Не таким, конечно, подонком, каким ты меня видишь… Почему ты на меня так смотришь? Я ведь не зверь какой-то… – Нет. Я так не думаю, совсем нет, вы совсем другой… Просто… Наверное, мне трудно поверить в это. Столько времени находиться среди таких людей… Вроде вот этих… Кажется, у них у всех на лбу написано, о чём они думают… И, наверное, ведут они себя совсем не так… Отвернуться бы, закрыть глаза… – Ну да, ты не из таких… Я с самого начала заметил. Сама это знаешь, иначе не стала бы со мной так разговаривать… – он развёл руками. Видимо, этот жест выражал у него бесконечную признательность. Потом он помрачнел и посмотрел куда-то вдаль. – Но для чего это я тебе всё рассказываю? С ума меня сведёшь, прости господи… Лучше расскажи, за что тебя так? Ведь внешне ты как человек, ничего дурного в твоём поведении нет. – Я ещё человек, была бы ещё им… – Глупости. Ты ведь им и осталась. Тебя зовут… – Линден. – Линден… Давай попробуем вместе найти выход. Подойдём к делу как люди… – Вы не поняли меня. Меня сюда заперли не для того, чтоб я с вами говорила. – Лин почувствовала, до чего же не хочется ей произносить вслух свой приговор. – Не по этой причине вы здесь. Раз ищите выхода, вам нужно вверх. Вы слышали про эксперимент, который проводили в этой лаборатории? Может быть, там кто-то из учёных остался в живых? Нужно только найти дорогу… Идите туда, только на самом деле никуда не сворачивайте… Вот туда. Попробуйте. Тишину комнаты нарушил тонкий, пронзительный звук. Он послышался откуда-то из коридора, со стороны дальней стены – звук был такой тихий, что в первый момент она решила, будто это ей показалось. Собеседник вздрогнул, с недоверием покосился на Лин и стал быстро-быстро, почти бегом, пятиться к выходу. Когда он оказался возле двери, щелчок замка, казалось, потряс её до основания, потом послышался громкий топот убегающего человека. – Будь в безопасности, пока не увидишь меня снова! – крикнул он уже на бегу и исчез за дверью. Больше Лин ничего толком не увидела. Зато она кое-что поняла – как только мужчина скрылся за поворотом, лампа под её ладонью погасла. "Пора идти", – подумала она и стала ощупью пробираться по стене в направлении той стены, куда ушёл неизвестный. Она не решилась зажечь свет на лестничной клетке – это было слишком рискованно, особенно учитывая, сколько в той стороне было обезумевших охранников, вооруженных до зубов. Кроме того – приближаться к двери было ещё опаснее. Если там ждут, когда она сделает первый шаг, её тут могут пристрелить на месте – от дверей вниз вели два ряда колючей проволоки, густо ощетинившейся острыми шипами. Лин решила не рисковать и осторожно спустилась по лестнице, осторожно, дюйм за дюймом – чтобы шелест пластика был совершенно незаметен. У самого пола шаги её стали уверенней. "Я сумею", – сказала она себе и двинулась дальше. Лестница привела её в большую комнату, скорее всего, служебное помещение – всюду лежали какие-то трубы и скрученные провода. В углу помещался старый мотороллер, а ещё у стены стояли несколько ящиков – судя по их виду, запаянных, потому что их поверхность не была запломбирована. Шорохи приближались. Кто-то или что-то приближалось сюда, и Линден знала, кто это – приближающаяся опасность была так огромна и беспощадна, словно в глубине комнаты она заметила огромного зверя, спящего до поры до времени. Дойдя до стены комнаты, она оглянулась – там горел тусклый зелёный огонёк. Ещё шаг – и она оказалась в огромной галерее, стены которой были заставлены экранами мониторов. Кто-то находился там – в воздухе висел неясный гул голосов, бряцанье металла – но звук доносился как будто с большого расстояния, иногда он заглушался криками и топотом. Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, где находится источник звука, однако время до сих пор поджимало. Бегом миновав коридор, Лин подошла к одному из экранов. Судя по названиям на нём, это была огромная радиоприёмная антенна – за ней в нескольких футах от пола висела огромная летучая мышь. От передатчика шла длинная трубка, исчезавшая в стене. Выбравшийся из-за неё поехавший человек вытащил из кармана пластмассовую трубку и соединил её с небольшим баллоном, висевшим на его плече. Из трубки потёк газ – ровно настолько, чтобы зацепить за часть стены. Затем человек закрыл баллон и спрятал его в карман. Подняв глаза, он быстро оглядел галерею – что бы он ни увидел, его глаза сразу же встретились с глазами девушки. Через секунду за его спиной послышались торопливые шаги, вспыхнула ослепительная вспышка, громовый удар – генуэзский коллектор позади лопнул и забурлил, как океанская впадина – а потом наступила оглушительная тишина. Едва она успела закрыть рот, заработала рация. Связной закричал в неё что было сил – вопли его были слышны даже на лестнице. Человек в центре комнаты выронил трубку, схватился за голову и повалился на пол. Тело начало медленно вращаться на полу. В зал, не останавливаясь, вошли ещё несколько человек в форме, но эти сразу отвернулись – их уже привлекла развернувшаяся внизу сцена. Крис Уокер, сжимая в руке топор, вышел вперёд, протянул руку и провёл ею по неподвижному телу, оставляя на мёртвой плоти странный красный след. Закрыв глаза мёртвому человеку, офицер наклонился, поднял с пола маленький магнитный ключ, засунул его за пояс и направился к центральному экрану. Последовали выстрелы – один из офицеров схватился руками за живот, выронил из рук автомат и упал, обливаясь кровью; остальные принялись вновь стрелять в сторону Криса. Проход был закрыт. Но Уокеру это не причинило ни малейшего вреда – он спокойно вошёл в центр зала и повернул рычажок, открывающий дверь, ведущую в туннель. Отряд за ним двинулся дальше – Линден заметила, какими потными от страха стали их лица, хотя вряд ли кто из них слышал когда-нибудь про эту странную штуку, встречающую разных психов у другой стены… Один из охранников толкнул её плечом, показывая в другую сторону. Девушка повиновалась – мимо них потянулись люди в чёрном. – Смотрите в оба, – пробормотал кто-то сзади. – Никаких следов на земле, никаких следов… А с ней что делать? – Пристрелим, если что… Да если бы и видел кто – не поверил бы… – Стойте! - крикнул чей-то хриплый голос. Все подняли головы. – Там трупы! Поглядите, какие лица!.. Видно, что они мёртвые – такие не поднимаются. Точно, мёртвые… – Эй, там! Чего замолчали? – раздался ещё один голос – женский. – Кто вы такие? Чего вы там натворили? – Работа Криса, – ответил другой голос, звучавший намного громче первого. Повернувшись, девушка увидела пожилого полицейского, курившего короткую сигару. – Сначала взломал парадный вход, потом поджёг галерею, по ошибке принял вас за других и тоже принялся палить, сперва в своих, затем в вас… Совсем на психа похож… Ну да чёрт с ним, в тюрьму его, с такими психами… Пошли, да и остальных тоже тащите – нам не здесь работать… – Принято, шеф, – откликнулся тот же молодой голос из строя – видимо, докладчик. – С ней чего делать будем, сэр? Приведём в чувство – или… – заговорил другой. – Я уже сказал, парни, мы её пристрелим. Ничего с психом не случится. – А как же тогда тела в подвале? Ведь должны быть свидетели… Начальство будет недовольно. Они же говорят, этих внизу ждали. – Что нам скажут, то и сделаем. Мало ли с кем он там делил ложе, верно? – Так-то ж он, а не мы… Девку-то жалко… Мы ж не знали. А если узнают? – Получит как следует – меньше будет жалеть. Молчать, я сказал! Надоели… Когда на дело идём, про баб думать не надо. – Правильные слова, начальник, правильные! Перешли к делу. Подойдя к девушке, полицейский приставил ей к виску пистолет и нажал на курок – грохнул выстрел. Она покачнулась и тяжело осела на землю. Кровь толчками вытекала из её тела. Охранник выругался. Никто из стоящих рядом не пошевелился. Потом они расступились и дали убитой упасть на кафельный пол лицом вниз. Офицеры и полицейские подхватили бесчувственное тело и понесли к выходу. Лишь несколько минут спустя стало ясно, куда именно. Даже через несколько часов после катастрофы не всё ещё было ясно – улики все еще не были убраны, и по галерее бродили десятки разномастных чертей, скулящих и страдающих – им надо было хоть чем-то себя занять, пока во всех углах не образовались похожие на пену осколки плоти и крови. Судьба Апшера была определена уже тогда – эксперты в замешательстве разводили руками, ничего не понимая. Потянулись долгие, унылые недели, каждый из которых запомнился одинаково – серое небо, мокрая трава, прилетевшая откуда-то гроза и лужа крови, расползающаяся по чистому асфальту под сапогами полицейских… Но когда работа была сделана, когда комната наверху погрузилась в безмолвие и полутьму, возникшее в зале эхо словно по чьей-то злой воле превратило последние два дня в самое ужасное мгновение в жизни каждой живой души. Никто не ищет правды в конце пути. Людям свойственно забывать.