s/j

уклонялись от ответа педантично расставленные на столе вазы, разных размеров, преимущественно хрупкие и громко звенящие при столкновении друг с другом. джено взял в привычку разглядывать их молча, смиренно, не нарушая создававшееся величие. все в ее доме требовало скромности глаз и нерушимой тишины. временами, когда его пальцы ненароком спотыкались об её угловатые плечи, он думал о 1455 километре, соленом, терпком воздухе возле станции и её мимолетному заинтересованному взгляду. сыльги одевалась со вкусом и в электричках всегда садилась у окна. после университета, возвращаясь домой, они бы и дальше пересекались лишь глазами, если бы кан в один из вечеров не решилась подсесть к нему. кажется, это было в марте. джено дописывал курсовую, сыльги готовила диплом, параллельно помогая родителям в магазине декоративной мебели. все, что ли осталось от того разговора - горстка упущенных моментов. он смотрел на вьющиеся от влажности воздуха волосы у ее лица, россыпь следов от туши на подвижном веке и не мог сообразить как же ловко и словно ненароком сделать комплемент. будто бы он не впервые в жизни видел человека, которому так бы подходил первый день весны. это было в марте. он улавливал нотки ее духов, куда бы ни шел. влюблялся осторожно, со всей присущей его сердцу сердобольностью и преданностью. по вторникам шумели простыни, приятен к коже был велюр ее юбок. полутоны кожи сливались в один, яркое закатное зарево проходилось по её лопаткам, пока он застенчиво возвращал спавшуюся с ее плеча лямку на законное место. сыльги смотрела ласково, одними губами произнося "спасибо". что могли этим вечерам противопоставить стоявшие втихомолку вазы, пестрыми узорами изображавшие какой-то подвид истинности? джено мысленно показывал им язык. - солнце еще не село, - методично говорила кан, неторопливо поднимаясь с кровати. джено знал что она скажет следующим. - ты останешься? за этим "ты останешься?" ли всегда угадывал упрек, неназванную просьбу. джемин говорил ему отбросить свою скромность и хоть раз ответить "да", наплевав на заверения совести. джено уходил, слишком широко раскрыв дверь, иногда не вписываясь в углы и обязательно забыв в раздумьях уронить неукоснительной важности поцелуй в скулу. сыльги в одиночестве часто хмурилась, закрывала дверь на ключ и длинными, непрекращающимися вечерами, перетекающими в ночь, искала смыслы в случайных мазках, формах и полутонах. разбросаны были на столе дельфиниумы, раскроено чесучевое платье из секонд-хэнда, обручались замыслы и истинное воплощение. одна старая маленькая лампа да открытое настеж окно помогали ей в этом. джено не писал ей по вечерам, смолкали будни в этой лихорадочной погоне за собственным виденьем. это было в марте. до выпуска сыльги оставалось ничтожно мало. джено обыкновенно приходил к ней в полдень, высокомерно вазы смотрели с полок. кан была по-прежнему чутка и любившая будто бы напролом, но все чаще он чувствовал себя сосудом. стеклянным, а может вовсе форфоровым, любящем тишину и отвергающим всякий намек на беспорядок. замечал этот пристальный, смотрящий сквозь взгляд, пока ее руки двигались по направлению к телу. сыльги неосознанно наполняла его своей тоской, глушительной и незрячей болью, спелым эгоизмом. нагота скрывала вопросы ночи, становилась пророчеством для будущего дня. отдаленно под кожу проникала пресыщенность. - смотри, накрапывает дождь, - выныривая из его объятий, она садилась ровно и принималась нащупывать ногами тапочки. следовавший за этим вопрос всегда обрывал что-то в джено. "ты останешься?" гордое одиночество, ворох мыслей, заиндевевшие окна от этой полулюбви. чем мог джено возразить этому молчаливому дому, его замкнутой хозяйке и угрюмым вазам? сотни бумаг, изрисованных эскизами, одинокая лампа, скрючившаяся над единственным столом, гуляющий по квартире сквозняк. "а может сквозняк это я?". ли уходил. широко распахнутая входная дверь, немного содранный локоть, осколки не то разбившейся вазы, не то пары пролившихся слез. *** это было в марте. при всей своей спешности, неосторожности, сыльги была натурой глубоко влюбленной в творчество. не в джено.