Глава 1

      Запишем сказание о Авациосе, что бежал от сонма богов, чьи деяния ему были чужды, и о молчаливом Оллине, что увязался за ним, словно тень, внимая ворчанию старшего.

***

      Так гласит предание, что дошло до нас сквозь пелену времени: в незапамятные времена, когда небеса ещё не были разделены с землей, а мир пребывал в бесформенном хаосе, Авациос, дракон лазурный, чьё имя ныне произносят с трепетом, отринул общество небожителей. Не войнами их, не созиданием чудовищным страшился он, но тем, как легко они обращали мощь свою на творение разрушения, словно играли камешками на берегу вечности, не ведая ни цены их, ни красоты, коей лишаются в миг. И возроптал Авациос, изливая горечь сердца своего на бесчувственность богов, хуля гордыню их безмерную, что толкала к новым битвам и диковинным созданиям, лишённым души и гармонии. Ибо видел он, что в деяниях их нет ни любви, ни сострадания, лишь жажда власти и тщеславия. И был там Оллин, извечный наблюдатель, змей изумрудный, чьё око пронзало тьму, а молчание его говорило больше, чем речи остальных богов. Редко изрекал он слово, но зоркостью своею зрел то, что скрыто от глаз других. Не вмешивался он в споры Авациоса, но впитывал каждое слово, словно земля росу утреннюю, готовясь взрастить из неё древо познания. Слышал он сетования о пустоте в их деяниях, о жажде власти, затмившей свет творения. Узрел он в сердце Авациоса не страх, но скорбь, не бегство, но поиск иного пути, где можно обрести истину и гармонию. Когда же Авациос, устав от пререканий, решил исчезнуть, отринув свой прежний удел, Оллин не воспротивился, не удержал его, ибо кто удержит вольного духа, что жаждет свободы? Лишь тихо последовал за ним, ничем не выдавая своего присутствия, словно тень, неотделимая от света. Ибо ведомо ему было: одиночество — это не всегда проклятие, но и возможность сотворить нечто новое, нечто, исполненное истинным светом, что способен озарить мир и указать путь заблудшим. И он хотел это видеть, ибо такова была его судьба — созерцать и хранить. Так Авациос, отринув прежнее, скрылся в ином плане реальности, в далёком уголке вселенной, за пологом синих туманностей и причудливых систем. Там, в укрытии, он сотворил свое небо, что было для него лишь одного. А Оллин лишь следовал за ним, безмолвный свидетель творения. Не мешал он ему, не направлял его, но был всегда рядом, готовый поддержать в трудный час, стать опорой в неведомом мире. И было так, что Авациос, укрывшись в новом мире, созданном им вдали от прежних богов, не погнал Оллина, что последовал за ним тайно. Не прогнал его за молчание, за постоянное созерцание, но принял как часть нового бытия.       И раньше не часто Авациос обращался к другим небожителям, ибо сердца их казались ему чуждыми, тепла лишенными. Но с Оллином говорил он часто, изливая пред ним помыслы свои, словно реки, что ищут русло спокойное. Извергал гнев свой на сородичей прежних, негодовал на гордыню их, на бездумность деяний их. И Оллин слушал, не перебивая, не осуждая, лишь вбирая в себя каждое слово, словно губка, что впитывает влагу, пропитываясь печалью Авациоса. И не ждал он ответа от Оллина, ибо ведомо ему было: речь его — редкость великая, но в самом присутствии наблюдателя находил он утешение. Знал, что Оллин слышит его, понимает его, и что в этом безмолвном согласии таится истинная связь, что крепче любых слов.       И было так, что на заре творения нового мира, когда Авациос лишь обживал новое пространство, не всё давалось ему легко. Замыслы его велики были, но руки его не всегда поспевали за мыслью. Мир новый рождался с большим трудом. Образ земли, что должна была раскинуться под этими небесами, не складывался в его сознании, рассыпался словно мозаика. Лишь обрывки видений — то хаос бушующих стихий, то однообразная пустота — мелькали пред его внутренним взором, точно сон неясный.       Тогда Оллин, свидетель творения, приблизился к Авациосу, и коснулся его руки. В этом касании не было настойчивости, лишь тихая передача намерения. Авациос, уставший от борьбы с бесформенностью, уступил. Открыл разум свой для Оллина, словно чистый лист, готовый принять новый замысел.       И произошло нечто дивное. Оллин, никогда прежде не проявлявший творческой воли, принялся за работу. Молча, сосредоточенно, словно художник, пишущий картину века. Он вылепил горы, не вздымающиеся к небесам гордыней, раскинул дно сухое, не бездонную пропасть, но колыбель будущей жизни. Начертал когтями своими русла, связующих земли, словно вены. Авациос же, отступив в тень, наблюдал за творением Оллина, словно за чудом. Удивлялся его нежданной силе, его безупречному вкусу. Лишь изредка, когда замысел Оллина нуждался в корректировке, Авациос вносил свои правки. Легким прикосновением направлял потоки энергии, смягчал острые углы, добавлял детали, делавшие мир более совершенным. Но в целом творение земель лежало на чешуйчатых плечах Оллина, стало венцом его безмолвного служения, даром Авациосу, изъявлением преданности, глубина коей познается лишь в вечности. Ибо соткал Оллин из хаоса основу мира, вложил в неё мудрость свою и гармонию, сокрытую в самом его естестве.       Когда же последний штрих был нанесен и предстала земля пред взором своим в совершенстве своём, Авациос, тот, что бежал от богов, произнёс: — Благодарю. Да будет Айсара. Так нарек он земли эти, сотворённые Наблюдателем, и так зовутся они до сих пор, так было наречено Великим Творцом, Создателем и Отцом жизни, как их величают.