Полет партизанской тени

Солнце опускалось за горизонт, опутывая небосвод в пылающие янтарно-алые оттенки, словно сама природа восклицала тот ужас, который разразился на оплакиваемой земле. В воздухе витали сладострастие чувственности и суровая тяжесть тишины, прерываемые лишь свистом холодного ветра и отголосками отдаленных криков, которые звучали точно предостережение о том, что до сих пор тревожило. Там, на крестообразном холме, его распяли, и он, некогда гордый партизан, теперь пал в пучину предательства. Он уже долгое время находился в плену собственных мыслей, осязая, как стылые цепи сковывают его запястья и лодыжки до кровоподтеков. Ржавые оковы становились частью плоти, а взгляд затуманивался от осознания того, что свобода оборачивается ценою честной жизни. Очи вглядывались в пустоту, горло пересохло от ожидания и усталости, от мученического выбора, который навсегда оставил след в бессмысленном бытие. Мысли возвращались к тому моменту, когда главный отряда, стоя в силуэте деревянного укрытия, сжато произнес: — Ты знаешь, что надо делать. Проникни в тыл врага, внеси смуту в их планы. Если понадобится, дай ложные, но логичные показания. Разговор был полон четкости, но в слове-таки звучало беспокойство. Любой бы понял, что за тем заданием стояли человеческие судьбы. Судьбы товарищей, друзей и родных. Страх, тем временем, овладевал им, но сердце стремилось защитить тех, кто был дорог. Партизан, должный, сражающийся за свою страну, работающий на сохранение своей нации. С той встречи и начались стенания, отражая, как собиралась группа, готовясь к последнему шагу в настолько рискованной тактике; как они пересекали линию фронта, а каждый шорох, каждый вдох заставляли пальцы дрожать. Он должен был подойти на предельно близкое расстояние к врагу. Заклятые противники, фашисты, которые могли в любой момент заметить их. И он же был единственным, кто нес груз ответственности за назначенную цель. Да, опасность грозила всем, но ради чего? Ради будущего своей страны. Вражеские солдаты быстро его обнаружили, схватили, а после, вернувшись на базу, подвергли диким унижениям и смертельным пыткам. Он был брошен в бездонную камеру, где соленый пот и скверная грязь, кажется, въедались в каждую щель, в каждый миллиметр толстых стен. Призрачные виденья собственных трепещущих нот крутились в его сознании. Ежедневные допросы сопровождались адскими истязаниями, а вопросы — как ледяное лезвие, проникающее под кожу. Человек, которому доводилось видеть кошмары, отныне сам же их испытывал. Он обещал, что будет держаться. Обещал себе, клялся. Но дни превращались в уничижение; боль становилась частью существования. Он стал игрушкой в руках соперника, и постепенно воля ослабевала. В один момент, оказавшись снова в липкой трясине, где надломленные больные стоны до сих пор сливались со старыми стенами, он понял: пора взять в оборот крайние меры. Тот выбор показался ему спасением, хотя его душа кричала о другом. Борьба закончилась, ведь решение было принято: врать, но давать ясные доказательства, навязывая идею о том, что его бывшие соратники ослаблены. Он должен был сообщать определенные факты, чтобы те смогли пережить хотя бы день. «Скорее бы вернуться», — вторило нутро. Время, проведенное в плену, затянулось, словно древнее, ржавое колесо. Когда он начинал говорить, дезертирский поток лился из его уст, и каждое слово было сплошным обманом. Он предал тех, кто когда-то считал его союзником, приятелем, ближним, с кем делил боевые выезды и мечты о счастье, о родине, о семье. И, когда победа оказалась рядом, он остался. Его поймали и привели к собственному судье. Сослуживцы, которые буквально недавно были его братьями, смотрели на него с отвращением. Отщепенец, перебежчик и самодур — намеченный иудой, вызывал в них ярость, и он же остался заперт в тисках своей судьбы. Процесс распятия растянулся в бесконечной пустоте. Каждый гвоздь, вонзающийся в руки и ноги, был как острие его отверженности. Он смотрел на толпу, полную брезгливости и осуждения к нему. В их презрении отзывалась языкастая вина, но глас злонравия был куда больше. И оттого он очутился в изолированной скорби, хотя столпотворение было столь близко. Напоминания в людских очах об измене, о роли заложника, плавно всплывали в памятных образах. Солнце медленно исчезало, и над ним начинал мелькать черный ворон. Его свист напоминал о предстоящем ожидании, о перелете через погибель. Птица полнилась символом свободы, которой он был лишен. Каждое его движение, казавшееся тяготой, олицетворяло легкость, уже чуждую для человека. Мысли путались в тяжелой голове, словно пленники собственных прожитых моментов, когда сердца его соратников, готовых сражаться до конца, мальчишеские улыбки и мечты о новой жизни, вновь заполняли сознание. Он слышал их голоса, и каждая встреча вызывала у него очередные агонии. И теперь, под бременем распятия, он медленно закрыл глаза, принимая весь гнет той ноши, которая успокаивала свинцовые мучения. «Как же я предал вас?» — шептали чувства, как будто искали прощение у тех, кто утопал в озлобленном небытие. Песчинки времени падали наземь, и каждая гласила об упущенных шансах, о слезах, о вере, которые исчезли, но до сих пор странствовали в иллюзорных озарениях. Глубоко внутри он знал: его нашла сама судьба. И крест стал ее символом, и попыткой искупления. Распятый в муках совести, он поднял взор к небу. Он звал Бога, звал Иисуса. В том тихом крике, перемежаемом с проклятиями — было лишь искреннее желание быть услышанным. — Господи, — его мольба звучала сипло, — если ты существуешь, забери меня.. помяни меня добрым словом.. я ищу мир, ищу прощения.. И то была молитва, полная боли и доверия, а ворон вдруг якобы окаменел в воздухе, сделав широкий круг, точно отвечая ему. Вослед обращению гнали теплые волны обещания, которые, возможно, пронзали тело, ведь он начал осознавать, что даже среди черноты прощение возможно. Каждая слеза падала в бездну, каждое оскорбление обжигало кожу. Застылые капли на щеках призывали, что даже самый потерянный голос может достигнуть небес. — Я каюсь, — произнес он, наполняя свой хриплый зов новой силой, — позволь мне быть свободным, позволь уйти.. Ворон, как предвестник послания, продолжал парить над ним, подобно его тщетным взываниям об освобождении, он вопил в тон. Среди всей той темени и тоски, он ощутил прикосновение, понимание. Его жизнь, полная ошибок и жертв, наконец, могла обрести смысл, как если бы тонкая нить веры ощущалась внутри него. Солнце окончательно скрылось за небосклоном, и ночь окутала землю, но внутри него вдруг зажглось тепло, подобное звездам, блуждающим в безмолвной ночи. Он прикрыл глаза, и дыхание его стало ровным. Он верил: даже на распятии можно найти свет — свет в разочаровании и разлуке, на который столько жаловал. — Я верю, — вымолвили тонкие губы еле слышно, обращаясь к ворону, различного в сумраке. И в тот миг он стал частью чего-то большего, чем он сам. И то было окончательное его избавление.