忍

Солнце, словно слепой уставший старец, начало путь за горизонт. Воздух пронизывал сладкий аромат лотоса с тонкими коричными нюансами. По вымощенным гладким камням неуверенно топтались люди, которые напоминали, что жизнь не закончилась. Город недавно возродился из пепла и ещё не успел забыть об агонии. А что такое «недавно» для бессмертной оболочки? Сколько закатов и рассветов сопоставимы с этой абстрактной единицей измерения временных промежутков? Всё до сих пор казалось далёким, смазанным, хмельным сном. Сквозь пустоту проникали обрывки речи. Доносили, что дух блуждал по небесам, а тело оставалось в плену между жизнью и смертью. Откликнуться на них, сколько бы ни кричал, не надрывал горло, Юшенг не имел сил. Как поломанный бронзовый барабан, он стоял на площади, погружённый в свои мысли. Вновь стал частью бренного мира. Но его разум мутил далеко не земной туман. В сердце еще жила искра того человека, каким он был прежде — мудрого правителя, способного вести народ. Вместе с тем Юшенг чувствовал себя лишнем в собственном городе и чужим в собственном теле. Видел ли он, как витал дух гибели в пыльных руинах или продолжает видеть? Каждая дощечка хранила воспоминания о бесчинствах, или же это зудил пульсирующий варварский ожог в человеческом сознании? Падение некогда самого крупного центра в мире тешило амбиции многих противников. Столицы разрозненных царств, всё ещё грызущие глотки за косой взгляд и относящиеся друг к другу не более благосклонно, чем к монголам, объединились под одной династией со скрипом. Защитник Северного удела Чжу Ди отвоевал власть в семейном противостоянии и решил перенести столицу государства в свои земли, в Бэйпин . Юшенг испытывал гордость и одновременно подавленность. Мандат вновь сошел к нему с небес, но в тот час столкнул с виновником боли. Хотелось обозвать того сяоцзы с пренебрежением, но тот уже давно не мальчишка и посмотрит на Юшенга-ши лишь со свойским только ему презрением. Иньтянь воевал на стороне варварских племен. Его руки запятнаны кровью сдесятка невинных поселений. Он союзник тех, кто уничтожил Бэйпин . Сунь Цзиньлун, по крайней мере так его звали на личном закате Юшенга, — величественная фигура, полное олицетворение военного могущества и стойкости. Века коматозного состояния явно не играли на стороне Юшенга в сравнении с ним. Чжу Ди верно догадался, что Сунь вряд ли лоялен к акту расшатывания правящей верхушки. Действительно, после всего ещё и забрать звание столицы, чтобы точно спустить всех собак на Бэйпин, очень по-умному. Но кто Юшенг такой, чтобы сопротивляться? Его никто не спрашивал. Да если и спросили, он бы не ответил. А теперь вынужден сойтись с Иньтянем ради процветания родной Поднебесной, сколько бы нервов это не стоило. — Ю-Сяньши , — произнес Сунь с явной издевкой, — Я думал, вы уже не проснётесь. Какая жалость. Юшенг стиснул зубы. Сам думал, что уже не очнётся, но слышать и представлять, что так, вероятно, воображали многие — унизительно. — Ты не можешь позволить своим эмоциям управлять тобой, — ответил он с трудом высохшим языком. Сунь Цзиньлун усмехнулся, но усмешка была полна напускного равнодушия. — Вы думаете, что мучения сделали вас мудрее? Перед Юшенгом не просто бывшая столица, перед ним город с язвительными чертами, какие он сам растерял. Не просто молодой господин, а символ поколения, готового бороться за свои идеалы до последнего. Юшенг не такой. — Ты не знаешь, что значит потерять всё. Ты не видел, как варвары вламываются в твой дом. — Сколько на свете живёте, а всё слишком наивны, — Цзиньлун цокнул и шагнул ближе. Силуэт показался ещё внушительнее в свете закатного золота. Бэйпин будто ткнули носом в собственную ничтожность, — В этом мире нет места для слабых. Странно, что приходится объяснять банальный порядок вещей тому, кто существует дольше. Если хотите выжить, будете готовы на всё, — Иньтянь замер на мгновение. Юшенг устремил тёмные очи вдаль. Искал ответы на вопросы, которые оставались без ответа в течение долгих лет. Сунь это понял, — И свое я получил, если вас так волнует. Моя стратегия не сработала . — Всегда ходишь по лезвию. Не удивлён, — кивнул Юшенг. — Не переживайте, я был готов. Зависть и злоба испокон веков движут умами людей. Те, кто улыбается в лицо, могут стать врагами до самого гроба. Поэтому я не могу не на кого полагаться в полной мере. Образ тех, кто когда-то был рядом, но покинул в самые трудные времена, обнажились в памяти. Удивительно, как Юшенг остался верен себе. — Мы никогда не добьемся централизованного государства с таким успехом. Сунь Цзиньлун посмотрел на него с недоверием, но промолчал. — Наш путь будет долгим и сложным, поэтому готов протянуть руку помощи, если потребуется. Просто хочу, чтобы ты знал об этом. — Я сделаю всё, лишь бы никто не считал меня настолько беспомощным. Я не как вы, которому она вечно нужна. Копьём в самое сердце. Цзиньлун прав. Юшенга тешил мираж величия. В детстве ему навязали, что он потомок первопредка Хуан-ди. На деле это всего лишь труха. Бэйпин — лакомая мишень для вторженцев и оставлять его столицей — ещё одно необдуманное решение. Чаобайхэ предчувствовал, что жизнь спокойнее не станет, и что не в последний раз ощущал он вкус грязи во рту. Когда пришли британские эскадры, даже монголы и маньчжуры показались лёгким ветром в горах Тибета. Юшенг иногда молился, чтобы его по обыкновению разнесли в щепки, но карателю доставляло больное удовольствие воочию наблюдать мучение оболочки. Ему не нужна была смерть. Ему нужно было опустить на дно его самомнение. Иньтянь или ныне Нанкин настоял на политике умиротворения, оказавшейся в последствии уничижительной для всех. На его территории подписали Нанкинский договор, и Юшенг по итогу оказался задыхающейся рыбой с вонзившемся в нёбо острым крюком. Нанкин не виноват. Просто в очередной раз страдания не сделали Юшенга мудрее. Моральный слом сильнее любой физической боли. Осталось ли что-то от его личности после опиумной отравы, он не знал, но видел, как Цзиньлун сдержал свои слова. Подавать кому-то руку помощи он не собирался ни тогда, ни сейчас. Привычка действовать как отдельное государство в несогласии с уже Пекином прорезалась и в двадцатом веке. Пока Юшенг резался осколками своего достоинства после подавления иностранцами восстания и нервно наблюдал за сменой правителей , Нанкин задумал республику. Это знатно подрывало авторитет действующей столицы. — Ты сам свой авторитет подорвал, Чаобахэ. Общей страны у нас не было изначально. Почему я сейчас должен думать о ней? Я избавлюсь от балласта также легко, как ты потеряешь сторонников, поверь . И Юшенгу пришлось пойти против себя, чтобы сохранить статус . В восторг не окунулся, но не мог позволить Нанкину действовать в одиночку. Чувствовал, что их пути, как две реки, параллельно стремящихся к одному морю. Оба знали, что время требует перемен, но каким образом их достичь, пока неизвестно. В Мировую войну решили определённо вступать нецелесообразно. С застывшей кровью в жилах смотрели, во что превратилась прекрасная Поднебесная. Как журавль со сломанными крыльями, к полёту она не готовилась. Тем не менее недруги на нейтралитет наплевали, и этот вопрос тоже пришлось решать. В номинальном сотрудничестве Пекин долго не продержался. Выступил в поддержку своего премьер-министра Юань Шикая о возрождении империи и в одночасье лишился доверия Нанкина. Страна раскололась. Разоренные земли, как торт, хотели жадно расхватать все. Жаль, не представляли, насколько они червивы. И эти черви бы жадно поедали друг друга, пока не наткнулись на собственный хвост. От Пекина вслед отвернулись большинство провинций. Свою военную диктатуру он считал актом мести и возложением почести погибнувшей в агонии монархии. Только и это великое наследнее рухнуло, когда Нанкин сплясался с республиканцем Кантоном, который еще с обстрела британцами держал при себе особую ненависть к Пекину. Они вместе жестоко подавили милитаристов и заодно обманом до той поры союзный им коммунистический Шанхай . А Юшенга покинул последний бэйянский лидер . Цзилунь воспользовался этим очередным ослаблением сил в Пекине и принял у себя правительство новой партии. Вокруг то и дело продолжали вспыхивать и затухать самостоятельные республики, пока не нависла ещё одна, более серьёзная угроза. — Как мы с внешним врагом разберемся, если друг с другом договориться не можем?! Они все этого и ждут. Пришлось в срочном порядке выходить из состояния постоянной борьбы с объединениями. Китайские города, обессиленные вечными стычками, осознавали полную неготовность к встрече лицом к лицу с противником, превосходящим по силе и организованности их всех вместе взятых. Отступать некуда. Все думали, что война закончится быстро, но это было только начало. С каждым днем жизнь становилась все более невыносимой. Японцы ударили в самое сердце расшатанной страны и прорубили путь к центру также легко, как по весне раскалывается лёд на водоёмах. В тот холодный ноябрь небо затянуло свинцовыми облаками над всем Китаем. Власти оставили Цзилуна без лучшей армии. Он готовился сопротивляться в одиночку. Правда, новости из Шанхая дух не ободряли: место стало полем жестоких сражений, где обе стороны бились до последней капли крови. Не важно, какой идеологии город придерживался и кем приходился в прошлом — по-человечески скорбели все. Юшенг сам наблюдал, как солдаты смеялись, когда убивали его людей. Что делали с Шанхаем, представлял не хуже. Однажды они в суматохе оказались в подвале горящего вокзала. Юшенг, стиснув зубы, перевязывал ему рану своим грязным шарфом: — Ты должен выжить. Хотя бы чтобы потом сказать им: не дождётесь. — А ты? — хрипел Шанхай. Дым стелился вокруг, как похоронный шёлк. Юшенг улыбнулся — впервые за год: — Я? Я просто однажды напомню им, что такое честь. В скором времени ушёл. Шанхай остался один в опустевшем сыром помещении. Сжимал алую ткань, то ли от боли, то ли с верой в лучшее. Города ведь умели гнуться, но не ломаться. Японцы понесли огромные потери, но их жажда оказалась непоколебима. К середине ноября захватили Шанхай и двинулись вглубь. С каждым днем их боевой дух падал, но приказ о захвате Нанкина был уже дан. Происходило нечто большее, чем война — варварство. Нанкин верил, что сможем защититься. Верил, что не падёт тенью на берег Янцзы. — Мы не капитулируем! Мы будем сражаться насмерть! — кричал, но его храбрость быстро заглушили. В глазах окружающих читалось, что лучше бы готовился к последнему вздоху. Они знали, что противостоят не просто войскам, а бездушному чудовищу, которое не знало ни жалости, ни сострадания. Надвигалась зима, но холод никогда так не стирал тепло человеческой жизни. Река Янцзы, как немая свидетельница, принимала в свои воды горькие слезы. Память о том, что произошло здесь, о том, как мораль стала забыта, останется навсегда. Нанкин больше никогда не был прежним. Его голос дрожал от боли и страха, когда Юшенг нашёл его. Глаза за треснувшими стёклами очков наполнялись солёной влагой. Он всё ещё будто лежал среди тел, среди пустых глазниц. Тысячи голосов до сих пор жили в нём. Сам выдыхал последние остатки жизни и смотрел на мрачные воды, что продолжали течь, унося с собой горечь. — Мы должны двигаться дальше, — произнес некогда его ненавистник и соперник, — Надежды покрыты пылью, но пришло время протереть их. За место под солнцем надо бороться, — в голосе слышалась решительность, которую Нанкин так долго искал. Их взгляды встретились в мгновении понимания. Цзиньлун слабо кивнул. В сердце каждого зарождалась новая надежда. Надежда на восстановление и единство. Они за это и боролись с самого начала, только под разными флагами. — Если решишь, что все безнадежно, не сворачивай крылья раньше времени, — сказал Юшенг, подавая руку, чтобы помочь тому подняться, — Мы точно сможем взлететь вместе. Ветер перемен свистел над городами, словно предвещая новую эру. Эру, свободную от ненависти и унижений всего мира. Коммунисты всё ещё стояли острым штыком на пути, но каждый уже находился на стадии преодоления страхов и сомнений ради продолжения борьбы. Им предстояло создать новую историю. Историю о возрождении из праха древнейшей цивилизации. Не подавая руки, помни, что на свете найдётся хоть один, кто подаст её тебе.