Часть 1

У них обеих были венец и фата: только на Умке серебряный ободок и белая полоса легкого газа, а на Даме золотая корона и черный огромный шлейф. Белый мотылек – могла ли она когда-нибудь спасти Петю от этого могущественного сумасшествия? Сначала под полиэтиленовой пленкой черная Дама преследовала его, а затем он сам, тоже весь в черном и страшный, преследовал Умку. Решил, что ради достижения цели можно убить этого прямого и смелого мальчишку, можно отнять у Ани ее любовь. А теперь, видимо, Дама тоже решила – почему бы не отнять у Пети его «цель» и не явиться на его свадьбу, так похожую теперь на похороны. Умка утопилась, совсем как Офелия – они все вместе ей и платье такое подобрали… Лиза, из той самой его любимой оперы, - он сейчас вспомнил, - тоже утопилась, не вынеся безумия Германа, его предательства по сути. «Сегодня ты, а завтра я» - зачем он ее назвал своей Лизой, зачем предал, зачем потащил в свой черный, дорогой, скроенный по итальянским лекалам, обитый бархатом гроб? Когда нес ее по тропинке, спотыкаясь о мокрую фату, прижимая уже холодное кукольное тельце невесты, ему не думалось ни о чем. В желудке уже вполне отчетливо разверзнулась ледяная яма ужаса, но в голове пока было пусто. Опустившись на ступени, он почувствовал только одну пробивающуюся мысль: это он сгубил свое спасение. На мгновение привычно отмахнулся от совести - пути назад давно уже нет, ну и что же, подумаешь, не повезло, бывает. И когда Дама стала надвигаться так медленно, давая рассмотреть свою неотвратимость и всепоглощающую черноту, он наконец понял, что остался один. Ну ведь правда, даже его мать, его камертон относительного добра, и та была как ледяное изваяние, чужая, да и одета... Господи, как Дама - в черное с золотым. Что осталось светлого в его стремительно затуманивающемся мире? Собственная фигура и несчастная холодная Умка на руках. Они все здесь одеты как на модном показе какого-нибудь диора в Европе - он мельком видел в захватанных заграничных журналах с глянцевыми страницами. У кого это ненавистное золото, у кого дорогие ткани. У него - эта роза на месте сердца, теперь точно выглядевшая как кровавое пятно. Тихо снисходят волны безумия, а вдалеке негромко топочет омон - ну разве это не личный, театральный финал? В его жизни все беллетристично - он и сам это знает. Попросить бы братков о последней услуге, как римский император своих оруженосцев - добейте. Но от спазма он не может даже раскрыть рта, а пистолет всегда с ним, и остается в общем... "Любовью умолкающей дыша Навек уйти Куда-нибудь спеша..."