Алый Лес

Их ноги наступают раз и раз на гладкую землю. Что осталось из пройденного путешествия? Трава липкая и цепляется за подошвы, но этого не увидишь со стороны. Серединная осень. Деревья редки, их листья утратили зелень. Кажется, скоро начнётся дождь. Один из Витязей заговаривает, вынимая себя из строя. Багровые тучи сплелись вместе, словно мясные волокна, и никто не видит желтого лика луны. Лошадиный скелет лежит испачканный, слюна высохла на нём далеко назад. Богатырь останавливается и смотрит, как показывается путникам Алый Лес. Недавно на почве лежал синий лёд, но что-то его растопило. Воевода шевелит устройство, и Богатырь одёргивается за всеми, больше не любопытный ни к чему, кроме службы. Под кустами прячется грибной ёж и готовится выпустить споры. Другой Витязь говорит громко, но Воевода прерывает его и указывает на небо. Тучи пульсируют и становятся ярче. Витязь шагает насупившись, опустив голову. Дождь накрыл их, когда они почти подошли к деревне. —Где ваш староста? Трава здесь вырастает с аршин и идёт за ветром, как морская волна. — Вы оглохли все? Чернь. Где ваш староста, я спросил. Небо к утру проедает ржавчиной. Дождь умывает людей и мёрзлую почву. — Вы говорить-то хоть умеете? Воевода показывает селянам устройство и нехорошо улыбается. Из толпы выходит старик и подводит себя к пришельцам, опираясь на трость. Земля смягчилась от дождевых капель. —На колени. Ветер несёт за собой дождь, оттого дождь падает в беспорядке. —Вот уродливые тут дома, а? Чё скажешь. — ... Скоро над деревней покажется солнце. — Именем Царя–батюшки, отца людям на всей земле, Повелителя морей, лесов и озерных глубин. —... — Творителя мира, Усмирителя войны, Судьи над самой справедливостью. —... — Знатока подземного мира, и врачевателя мира небесного — Я— Повелеваю— тебе! Ветер не утихает. Дождь лезет сквозь сапоги. Вокруг темнеют земляные избы. — У вас есть охотники, старьё? — А на что нам ещё жить? Тут же не растёт почти ничего. — ? — Есть. — Кто? — Демьяна дети. — Покажи. Девушки глядят на Витязей со страхом, а витязи глядят на девушек и улыбаются. — Вася, Ваня, Петя... Делайте, что он говорит. Солнце показывается, как прожженная в небе дыра. Дождь теплеет и замедляет ход. — Это они? Старьё, куда они ходят? — В Алый лес. Недалеко, конечно. — Но они там были, да? —... — Они пойдут с нами. До бурой реки. Может ли тишина стать тише? Какое у неё вызреет имя? — Вы шутите с нами... Мы маленькие и живём здесь... — Я похож на скомороха? — Я... Нет... Вы... Простите пожалуйста, я ведь... совсем не — Какие вы все жалкие, Господи боже. — Отойди от него! — Это кто говорит? Одежда у деревенских полна заплат и очень простая. — Кто у нас тут смелый? — Пошёл вон. — Как его зовут, старьё? — Ввася. — Ваася. Воевода улыбается. Он перерос Васю на две головы. — Так ты охотник, Вася. — А ты у нас кто? — А я, Вась, воевода. Ты Царя знаешь? — Я никогда его не видел — здесь. Воевода смеётся. Он отходит в сторону, шевелит устройством. Богатырь ревёт, полный дикого голода. У Богатыря тяжелые и длинные руки, и капли дождя спотыкаются о его треугольную шею, и на его ногах не растут пальцы. Он протягивает тяжелые руки к Васиной голове, и голова чавкает и рвётся наверх, и позвоночник, открытый перед людьми, похож на обитателя тёмных вод, обращенного в камень. Слышится женский вскрик и всё. Тело складывается вниз, на мокрую землю. Богатырь давит голову в рот, и в рот вытекает мозг с кровью, и Богатырь ревёт о том, что голод закончился и череп остался пуст. — Ты, наверное, Демьян? Куда ты так спешишь? Молодой труп лежит, укрытый в высокой траве. — У тебя много детей, Демьян? Наверно, эти избы плохо горят. Демьян стоит один среди всех, и плечи его согнулись от горя. Воевода улыбается. Витязи уводят и Ваню, и Петю, и уводятся сами, и воевода ведёт во главе строя, и скоро они виднеются оттёртые расстоянием, лишь едва-едва. Селяне остаются, собранные на местах, как будто ничего и не кончилось. —Витя, сходи, приведи батюшку. Витя слушает старосту, и уходит, стараясь не оборачиваться, и другие, осмелев, расходятся по делам, и вскоре остаётся только Демьян, глядящий на мёртвого сына. Дождь кончился, и небо алеет над ним, будто налитое кровью. Приходит батюшка, оглядывает Васю. Крестится. Молчит. Демьян наклоняется к сыну и берёт его за ноги. — Святый Боже … Батюшка обхватывает ещё теплую грудь, стараясь не смотреть на место, где раньше была голова. Они поднимают его и несут прочь, и тело шевелится вслед за их шагом, и под ногами хлюпает грязь. Селяне у окон, как мухи, застывшие в паутине. Батюшка поскальзывается и падает на спину, и Вася свешивается в бурую лужу, словно обваленный мост. — Прости, пожалуйста. — Вставай. Встаёт и они идут дальше. —Мы сбежим —Это чудище не спит. Оно не спит и смотрит вокруг. Куда мы пойдём? Место, где они разбили привал. Богатырь сторожит спящих, и видится, в слабом свету костра, что строй тела его искажен и увечен, и жизнь его есть насмешка, творение ни божьих, ни дьявольских рук. Он – тень племени человеческого. — Это Алый Лес— мы заведём их подальше и в суматохе сбежим. —Если живы будем. —Не ной. — Не ной... Оглянись. Мы умрём здесь. Алые деревья вокруг, будто ожидают чего-то. Тихо трещат костровые угли. Искры тают в холодной тьме. Вдали слышится шаг земляного гнома. —Видишь, что это? —Вижу.  И что это? —Это Вася сделал. —... Луна поставлена на небо, словно смоляная печать. Воевода храпит, укутав руками бороду. — Это стрелка, черная. Она покажет на дом, куда бы мы не пошли. — Значит, Дом там? — Дом там. —... Вася... Я убью его, Вань, я убью его. Сначала чудище, потом его. Я выдавлю ему глаза, я буду резать его, пока не издохнет. —Замолчи. —Что? —Замолчи. Мы не одни здесь. Богатырь не отличает разговор от иных звуков природы, потому глядит в глубину леса, не подавая голос. Он думает об этом месте, мире и себе, но поскольку не знает слов, мысль его шьётся из кусочков памяти и вспышек неясных чувств, возжигающих душу так ярко и так горячо, что будь у нас окуляры прозревающие соединения костей и плоти, то мы увидели бы её отсветы даже в самых тёмных углах земли. Утром воевода шевелит устройством, и огонь стыдливо стынет на месте, словно пойманный за руку вор, а потом, усмирившись, гаснет в крохотную лучину, и единственное, что теплит её горение, это путь, пройденный и не пройденный, и Воля, неоглядная и непреклонная, и ноги, сами шагающие по  липкой траве, и воевода, шагающий следом. Чем глубже тянется путь, тем сильнее бледнеет трава. Уже седьмой день они пересекают пространства, в которых не были прежде. Почва сухая и очень твёрдая, и деревья высятся над ними, по сторонам, словно дозорные башни. Серебристые птицы на голых ветвях. Богатырь останавливается на мгновенье, почувствовав, что глаза их маленькие и пустые. Ночью путники возжигают костры, и сидят вокруг, не смыкая глаз. Волколаки. Собрались близко, но очертаний не разглядеть. Слышно, как дышат, как исходит рычание, вой и вой, от другого к другому. Вожак нерешительно ступает лапами, его пасть становится различимой, но почти сразу уходит во тьму. Вой раздаётся снова. Пятнадцатый день. Братья отправлены на разведку, пятеро Витязей приставлены к ним на слежку. Небо, белое и бордовое, будто недавно распороли гнойник. Глубокая яма, травы нет, поверхность, выкрашенная под землю. На дне животная туша коптится на вертеле. Человеческие фигуры рядом. Ваня вглядывается, и разбирает, что они неподвижны. Существуют там, в положениях, тех и иных, словно резные игрушки. Старший витязь приказывает спуститься. Ваня смотрит на него и не возражает. У Пети от злобы сводится челюсть, и Петя молчит. Спускаются, и следы отряда отчётливы, как на свежем снегу. Вблизи становится видно, что фигуры устроены из цветного мела. Разные по росту и по занятию, лежащие, поднимающиеся, поднявшиеся, сидящие у костра, чистящие оружие, напряженные и спокойные, и не различишь теперь, надлежал ли им жизненный путь, или не было у них никакой цели за пределами этих мест. Один из Витязей подходит к туше, принюхивается. — Это Лошадь. — Лошадь? — Так точно, Лошадь. Может, конь. — Ты ничего не напутал, малой? Здесь лошадям не жизнь. — Никак нет, не напутал. Я по лошадям… — Хорошо. Вольно. Очень хорошо. Так ты, и два этих, деревенских, берёте эту лошадь и несёте к лагерю. Остальные идут рядом, на страже. Всё понятно? — Да как-то боязно что-то… —  Чё? — Место, вот это вот, оно, нехорошее… — Самый умный, да?  Берёте лошадь и без разговоров. Старший витязь держал в себе крепкую мечту - стать когда-нибудь воеводой. Когда они вернулись, подошла середина дня. Прежде, уходя от пути в сторону, братья приносили малых упырей и почти что всё. Мясо упырей, слизкое, скользкое, а во внутренностях долго потом хранится ноющий холод, безвредный телу, но не строю души. Лошадь же вышла неожиданно сочной, оттого лес, потемневший и суженный к вечеру, более не казался путникам связкой кошмарных и долгих снов, где расчёт и логика невозможны. Все хорошо поели, и легли спать, и спали крепко и почти счастливо, пока небесный покров не пронзило солнце. Алые ветви извёрнуты, как руки, положенные на дыбу, и старший витязь стынет под ними, чёрный, будто выгоревшее бревно, и гнилая кровь пропитала его одежду. Воевода осматривает мертвеца недоверчиво. — Дмитрий. — … Я! — Ты у нас по врачеванию, так? — Так точно. Витязи наблюдают, словно собраны у эшафота. Утро холодное, по коже бежит озноб. — Что с ним? — Эм… Он, кажется, мёртв … — Я вижу. Облака перетянули небо, словно телесные путы. Когда-то на здешней почве прорастали цветы, но это было окончено. — Простите, пожалуйста! Я, это, очень похоже на проклятие. — На проклятие? — На него, да, похоже. Богатырь смотрит на труп без всякого выражения. — Проклятие так проклятие. Бывает, чего сказать. В притихшем изумлении, все переглядываются, кроме богатыря. Ну, чего смотрите. Идём! И все идут, и даже богатырь идёт, путь прокладывается, будто не было остановки. Старший Витязь тем временем лежит и холодеет со временем. День достигает своего конца, и Витязь, не тронутый ни одним из здешних зверей, всё так же одинок и смерть его до конца не замечена. Лишь спустя неделю, на него наткнутся земляные гномы, отец и сын. Кости человека, если опустить их в гномий отвар, обращаются питательным лакомством. Гном отец расскажет сыну, что это большая удача, найти человеческие останки. Сын его спросит, почему. Отец, задумавшись, ответит, что привычки людей сочетаются с лесом очень уж складно, потому люди стараются в нём не бывать. Сын, его не поняв, кивнёт. И вместе с отцом примется за работу. День двадцать третий. Деревья внезапно кончились, словно войско сбилось о непреступные стены. Пустое, неоглядное поле, желтоватый дым оглаживает траву, растущую по колено. Воевода командует, и витязи следуют вглубь, и трава тёплая и белая, будто свежее молоко. Идут ещё, и дым обращается в плотный туман, и трава холодит ноги и растёт коротко, как волосы на выбритой голове. Впереди туман и туман впереди. Никто не знает, сбились они с дороги, или дорога определенна неверно. Идут осторожно, не увидишь, что находится под ногами. Час за часом. Час за часом. Час за часом. Не увидишь, что находится под ногами. Час за часом. А потом они слышат древесный скрип. Небо сияет белым. По небу прорастают нарывы, черные, как чумная сыпь. Жёлтый туман истаивает. Древесные люди проступают сквозь туманные хлопья. Их второе больше, чем людей костяного каркаса. — Знаете, что это, уроды? А? Воевода ощущает себя, как в чужом теле. Древесные люди выше мясных людей, а кора прочнее кольчуги. — Я только пошевельну, и он вас раздавит. Я прикажу ему съесть, и он вас съест! У древесных людей такие сильные пальцы, что протыкают плоть. Богатырь смотрит на воеводу послушно. —Страшно вам! Вам страшно, а?! Чё— страшно?! Бегите — я вас сожгу! Я вас всех сожгу! Витязи сгрудились вместе с охотниками, приготовили луки и топоры. Пытаются сохранить строй. Древесный вождь устраивает пальцы к ротовой дыре и выпускает свист. Свист расходится вокруг и туман, следуя за ним, почти совсем иссякает. Одна слабая желтизна ещё висит в воздухе. — Чё свистишь, падла?! Чё, э?! Чё свистишь?! Я на царской службе! Чё ты свистишь?! Он свистит, призывая великана, ростом выше шести аршин. Ни туман, ни магия больше его не прячут, и земля жалобно дрожит под его тяжелыми стопами. В правой лапе он держит стальное копье, в голову вдавлен обруч из меди и олова. Вместо глаз вытянулись алые ветви. — ... И чё? И ... чё?! Я его щас убью! Он щас сдохнет! Воевода шевелит устройством, и с диким ревом богатырь бросается в бой. Великан с диким рёвом бросает стальное копьё, богатырь останавливается, и стоит, на него нанизанный. Где он, путь, пройденный и не пройденный? Где ты воля, неоглядная и непреклонная? Как найти себя в этой свободе, как укрыться от всеохватного и вечного неба? Богатырь поворачивает голову и непонимающе глядит воеводе в глаза. Затем богатырь медленно падает на правый бок и застывает мёртвый. — Петя, бежим! И они бегут, и Ваня, и Петя, и витязи, и воевода бежит, красный как деревья алого леса, и древесные люди бегут за ними, и великан бежит следом, забыв про стальное копьё, и воздух лезет в глаза, в рот, в нос, тяжелит легкие, и витязь, споткнувшись, падает, и древесные пальцы вонзаются в плоть, и витязь кричит, и великан кричит, и хватает ещё двух витязей, и все бегут, и мясные бегут слабее, и новые пальцы вонзаются в новую плоть, и витязь кричит, и витязи кричат, поедаемые на месте, и свистят древесные люди, и кричат люди мясные, и пальцы вонзаются в новою плоть, и великан ест, и пальцы вонзаются и кричат витязи, и воздух лезет в глаза, в рот, в нос, тяжелит легкие, стелет горечь под языком, и позади вонзаются пальцы и стихают крики, и уже совсем не слышно, как великан поедает людей. Всё небо заперто черной коркой, но лес виден как в ясный день. Алые деревья стоят нагие, у корней не лежит увядшей листвы. Вот они и сбежали из воеводина плена, вот и представился подходящий случай. Петя кричит радостно, обнимает Ваню, говорит, говорит ему, Ваня улыбается, смеётся, говорит Пете в ответ. Над чащей пролетают желтые птицы. Ваня вынимает из сумки компас и показывает его Пете. Стрелка истончилась и подрагивает, как на слабом ветру. Петя мрачнеет, отворачивается и, помолчав, говорит, что хотел бы убить воеводу сам. На небе видны очертания солнца. Оно шевелится, обшаривает темень, как темницу обшаривает глаз. Ваня хлопает Петю по плечу, говорит ободряющие слова, и печаль Пети прячется в низине его души, и путь к дому не кажется столь извилистым. Этот путь закончится, когда братья устроят свой первый ночлег. Они собирают хворост, ветка на ветку, ветка на ветку, ветка на ветку, сгрудить, собрать, сложить, подняться, веток собрать, ветку сложить на ветку, ветка на ветку, Ваня камень о камень высекает искры и костёр горит. На костре жарится малый упырь, его мясо повизгивает громко, но недалеко, не услышишь шагнув в сторону. Небесная корка размокла от небесной воды и паром стелется вниз. — Принеси ещё хвороста. —Да, щас. Корка почти растаяла, и на лес светят слабые звёзды. Петя, уйдя на четверть версты вглубь, случайно ломает ветвь и не слышит треска. Замирает, открывает рот, кричит. Ничего. Кричит. Ничего вновь. Осматривается, отпускает хворост, достаёт охотничий нож. Тишина. И зачем она здесь, кому служит? Впервые в жизни он видит свет звёзд и не чувствует, и не думает об этом. Какой неподходящий час. Он идёт к костру, высматривает, выглядывает, следит. Идёт – справа алеют стволы, идет - слева алеют стволы. Оборачивается – стволы стоят алым строем, ветер бесшумно обшаривает оголенные ветви. Оборачивается к костру и идёт, озираясь, держа в побелевшей ладони нож. Пар, спустившийся с неба, дарит горьковато - кислый вкус во рту, как после долгой и тяжелой рвоты. Костёр греет прозрачные облачка пара. Петя добирается до костра и видит: воевода сидит на бревне и ест. Кожа его пожелтела, глаза блестят как намазанные жиром. Он отрезал Ване голову и совсем от всего устал. Голова ровно сидит рядом и безучастно глядит Пете в живот. Воевода тяжело дышит и подолгу оставляет глаза закрытыми. От жара пар осыпается на землю кусочками сырой древесины. Воевода отхватывает от мяса ещё кусок, и кончается тишина, и Петя слышит, как громко воевода ест. — Ну что, дезертир, нравится? Меня там чуть не съели, а ты, что?! А?! Где ты был? Деревенская рвань. Ваня лежит почти что как Вася, только позвоночник оставлен внутри. - Я убью тебя, сука. - иххииххиих … Ну давай, убей меня! Воевода вырывает из ножен меч, хохочет и дергается, на подбородок стекает слюна. Повизгивая, он хватает голову Вани и швыряет под ноги брату. Петя на секунду каменеет, душа его вспыхивает, он кричит от боли и ярости, замахивается и бросает нож прямиком в воеводино горло. Воевода машет отбивающий жест, а потом визжит и роняет меч в костёр, хватаясь за пронзенное запястье. — Ну как тебе, весело, ублюдок ты конченный? Воевода визжит и воет, пытается вытащить нож, визжит сильнее, едва не спотыкаясь бежит к костру. Петя достаёт метательный нож и метает его в глаз. Бросок случается неудачным, глаз пронзён, но неглубоко. Воевода вытаскивает нож из глаза, смотрит на нож с нового ракурса, орёт, роняет нож, бежит к костру, вспоминает про нож, пытается развернуться, передумывает, бежит к костру, спотыкается в костёр, горит, орёт, встаёт, бежит прочь, беспорядочно размахивая руками. Петя бежит к луку, хватает и натягивает тетиву. Первая стрела царапает щеку, Петя выругивается, Воевода орёт. Вторая стрела проникает в плечо, Петя стискивает зубы, воевода вклинивает в ор крик. Третья стрела на вылет пронзает ногу, Петя молчит, воевода окрашивает ор мычанием, но не сбавляет скорости. Четвертая стрела протыкает древесный ствол. Петя резво достигает костра, вздымает меч и бросается в погоню. Он бежит и бежит, и бежит, и дерево вырастает за деревом, и за деревом, и спина воеводы пятном вдалеке, и ближе, и бежит, и ближе, и дерево за деревом, пока пар стелется, он бежит ногами перебирая, пыль, грязь, камни, бежит, грязь, корни, грязь, ближе, ближе, ближе! Воеводы здесь нет. Он был сейчас, и сейчас нет. И где это, здесь? Ноги вели его не сюда, глаза не видели это места. Осматривается. Оглядывается. Вот он – хворост.  Вот она – ветка, разломанная ногой. Вот и следы, уходящие в лагерь. Он вернулся? Что случилось? Он кричит. Крик улетает в лес. Поднимает голову. Звёзды. Лучины, у окон вечерних изб. Петя вернулся к костру опустивший голову. Ванино тело утащили в лес голодные волколаки. Схватили зубами и голову, да уронили, услышав человеческий шаг. Вещи его остались нетронуты. — Вот же сука, да, вот же, вот же ублюдина такая, и те ублюдины, и те ублюдины, и те суки, сволочи, чё вам Вася, чём вам Ваня сделал, уроды, я убью тебя, я убью тебя, я разрежу тебя, тварь, ты будешь кишки свои жрать, паскуда, и тебя сожрут как сожрали тех, я – убью, убью тебя, сука! Сука! Сука! Костёр выгорел до конца. Древесные куски окружили его, как ошейник горло. — Вот ведь – вот ведь знал, что надо бежать, надо его резать, что лук дерьмо, стрелы дерьмо, что надо резать его нахрен, резать надо, но нет, нет, давай конечно, да без проблем, с одной стрелы уложишь, давай, стреляй сука, стреляй сука, какой же я дурак, дурак, дурак, дурак… Лес ещё этот… Это всё… Петя умолкает. Пар оседает в землю, и кислая горечь пара вливается в горечь земли. — Ваня … ты, Ванюша, ты, прости меня … я … Ванюш, я правда … я ведь … Прости меня. На коленях, он боязливо берёт мёртвую голову, пальцами не касаясь волос. — Ты знаешь … Я … Когда Степу разорвало там, Волколак … Это… Положили немного в гроб, и ничего… Ну и пусть, что немного. Батюшка говорил, придёт Святая Русь, это, воскреснут мёртвые, и Господь, он … Придумает что-нибудь … Ванюша… Петя прижимает к груди голову, рыдает, сваливаясь в траву. — Ванюша, Ванюша, Ванечка … Прости меня. Звёзды совсем сгорели, и небо плотное и густое, как запеченная кровь. Прислушайся и услышь, как волколаки доедают Ванино тело. К утру Петя выплакал слезы и сидит смирно, словно бы неживой предмет. Моросит дождь, и капли легонько бьют по рукам, по голове, по шее, скатываются за его воротник. Мимо, покряхтывая, проходит земляной гном, одетый для осенних работ. Замечая человеческую фигуру, гном сворачивает с пути и ощупывает Петино лицо и шею. — Живой что ли? — Да. — Ээх. Гном разочарованно идёт прочь. Голова Пети разворачивается ему вслед, а в глазах прорезается жизнь. Петя встаёт, оглядывает лес, находит и поднимает воеводин меч. Теперь и не спутаешь его с мертвецом! — Это ты чаво делаешь? АААААААААА! Гном кричит и дрыгается, нанизанный на меч до самой рукоятки. Петя движет руками вверх, и гном поднимается до острия, а затем, булькая, съезжает обратно. — Ты как там, живой? — Ааа, бульк-бульк, ааа, бульк- бульк — Ничё не понимаю. Живой? —  бульк-бульк, бульк- бульк Петя широко замахивается, и лезвие со свистом отпускает гнома вдаль. Гном нечаянно ловит древесный ствол и неаккуратно скатывается к корням, оставляя едва различимую полосу. Через лес летит пронизывающий ветер. - Знаешь, Вань … Вася … Вася бы всё это так не оставил. Петя спокойно поднимает голову брата. - И я всё это так не оставлю. Понимаешь меня? Я знаю, да, но выход есть. Ты можешь мне не верить, но выход есть. Правда. Петя деловито складывает голову в мешок. - И главное, где как не здесь? Только здесь, да. С гномом я, конечно, погорячился. Гнома по-хозяйски обнюхивает мшистая белка. - Слишком так, да, но пользы от них никакой. Одна сплошная, как это, мешкотня. С дерева спустились ещё две белки, и вся семья приступила к завтраку. - Ну знаешь, ну, да и хрен с ним. Хрен с ним! Идти далеко, а куда - непонятно. Но ничего. Мы попробуем. И он попробовал. Сначала проверял, где растут мертвые грибы. На третий день вывалил их в костёр, и пытался уследить за течением мертвого дыма. Не помогло. Потом гадал на внутренностях упырей, больших и малых. Но большие ловились тяжело, а малые встречались всё реже и реже. Один из больших был стар, и слеп, и ещё дёргался и скулил, когда Петя проворачивал кишки, и щупал, где выросла селезёнка, чтобы потом разглядывать её форму в слабом свете костра. И всё равно от этого проку не было. На десятый день Петя взобрался на голый холм, и щурясь, следил как меняется небо. Переменчивое и тягучее, оно, казалось, не имело внутри совместных законов и свойств, или нельзя было их различить с такой невысокой точки. Может, будь рядом гора, и будь она столь высокой, что вершина её бы пряталась за облачной пеленой, может тогда Петя сумел бы, забравшись на самый верх, разглядеть что-то. Но горы не было. Был Петя, был Лес, было наличие Леса, были его обитали, передвигающиеся рядом. Было молчание, и была голова брата, спрятанная в мешке. В тринадцатую ночь, Пете почудилось, что Ваня сидит у костра и смотрит в костёр. Он нащупал голову, и видение не прошло. Сейчас, потеряв счёт дням, он идёт совсем тощий и злой, и отчаянья в нём больше, чем когда-либо прежде. Шершавое небо царапает взор, деревья стоят редко, вместо травы растёт желтоватая шерсть. Солнце прячется за багровым облаком, а когда не прячется, будто не светит, а только присутствует, как этому положено быть. Спит без снов, только дробный гул в голове и травяной комок в горле. Воздух проходит в ноздри так, будто порублен на мелкие части. Пете кажется, что он сходит с ума и скоро разучится человеческому языку. Очень хочется пить. ЭАЭАЭАЭАЭАЭААЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭА Он здесь уже был. Вот этот куст, вот это деревцу вроде, вот здесь растёт эта ягода. Или не здесь? Может просто солнце по-другому легло. Или не было солнца. Сил нет. ЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭА Если закрыть глаза, то умрёшь. Наверняка умрёшь. И что тогда? А родители? Брат? Не справился, значит. Сил нет. ЭАЭАЭАЭАЭАЭААЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭА Да кто это там воет? Справа, невдалеке, руками вырытая земляная яма. На дне блестит лужица изумрудной воды. Сильно пахнет сахаром и сырым мясом. ЭАЭАЭАЭАЭАЭААЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭА Это богатырь воет, измазанный грязью, изможденный, согнутый, изнывающий, он царапает, рвёт, издергивает кожу, качается, запрокидывается, ревёт, воет ЭАЭАЭАЭАЭАЭААЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭАЭА Это же не тот богатырь, да? Тот богатырь мёртв. Этот богатырь задевает Петю взглядом и замирает. Кровь течёт из раздёрнутой кожи. Раны от копья вроде нет, значит не тот, наверное. Богатырь, затихший, осматривает Петю с ног до головы. Руки его опускаются до колен, он, кажется, думает о чём-то, что-то разворачивается в работе богатырского сердца. Петя обнажает меч. Богатырь начинает смеяться. При смехе у него сильно болтается челюсть. — Да у тебя ж зубов нет. Ты беззубый. — АХАХАХААХАХАХАХАХАХАААХАХААХ — Кто тебе зубы вырвал? — Я тебя нашёл. У Богатыря низкий, шероховатый голос. — Ага. Богатырь сплевывает на землю. Слюна не впитывается в почву и колышется, как вода в бадье. — И чего ты от меня хочешь? — Можно пить? — Что? — Можно пить это? Пить хочется. — У тебя же слюна есть. Её и пей. — Она горькая. — Тогда прыгай и проверяй. — Э? — Давай, прыгай, всё будет хорошо. Богатырь боязливо оглядывает воду. — Пахнет не так. — Это от сырости. Нестрашно. Прыгай давай. Из облаков выползло розоватое солнце. — Видишь солнце? Щас всю воду жаром растопит, и будешь сидеть без воды. Богатырь неуверенно разворачивается к солнцу, поворачивается к Пете, оглядывает Петю ото лба до острого подбородка, шлёпает губой о губу. Облака становятся тоньше, кажется, сейчас и растают в воздухе. Что-то промычав, Богатырь вглядывается в изумрудную воду, расправляет плечи. — Прыгай. Богатырь прыгает, и пропадает, не издав всплеска. Петя болезненно улыбается. Из нетронутой водной глади выносится наверх запах горелый костей, и Петя с шумом провозит запах через распахнутый рот. — Урод. Тупое животное. Убийца, Ты сдох, сдох, сдох! Его пробирает смех, он расхахатывается, хохочет, ревёт хохотом, смеётся, смешится, хихикает, улыбается, улыбается тише, стоит, стоит, запрокидывает голову назад, стоит и моргает часто и часто. Сердцевина солнца потухла, и светит один его воспалённый край. Петя, выдохнув, хочет пойти назад и неправильно ставит ноги. Слюна выскальзывает его в яму, Петя падает и пытается закричать, но грудь будто сдавлена могильной плитой, и только вырывается шипение и слабый писк, и запах как наливается соком, а потом глухой механический шум, а вокруг колышется изумрудное марево, а потом марево пролезает в кожу, а потом наступает тишь. Петя находит себя в очень загадочном месте. Это комната, явно, но какая-то нечеловеческая. В ней пол выглядит как из дерева, но это подделка, и слишком она видная. Стоит стол, весь ровный, и стулья, вроде обычные, а Петя никогда таких стульев не видел. И ничего ещё – что это за шкаф, белый, каких не бывает белых. А что это – печка такая, а что это за стекло такое, ненастоящее, а что за стеклом …  У Пети затихло дыхание и сердце затихло. За всю свою жизнь, он не видел – такого – неба, он представить себе не мог, что небо может быть, а, а деревья, листва, травинки, такие, такие яркие, словно жизнь вся и нет больше смерти, и всё это, всё это, … Всё это неспроста. Меч … Меч с собой, хорошо. Петя крадучись выходит из комнаты. Что впереди? Впереди двери, две. Слева, чуть дальше, дверь словно и из металла и нет, впереди дверь вторая из этого, эм-м-м, местного дерева. Петя прислушивается. Слышит! За той деревянной дверью голоса. Надо подойти, но только тихо, тихо! Сейчас шаг, шаг, шаг, шааг, тихо, тиихо, шаг, шаг, ещё шаг, шаг, Петя стоит у двери застывший. — Да это всё хрень, как обычно, ни то ни сё. — Да, по-другому не скажешь. — Ну у тебя чё? По-старому всё? — Не совсем. — А чё? — А вот. Щас, подожди, достану. — … — Ни хрена себе. Как ты это достал? — Почитай. — Нет, ну, ну это конечно. Но зачем? — Ну круто же! — Ну круто. Но где для него снаряды брать? И куда их, главное… — Ну оно обычными снарядами не может что- ли? Ни у кого в городе такого оружия нет. Вот, да. А у меня есть. — Слушай, ну вообще да. Вещь. — Вещь. Какая вещь? Что всё это значит? Ничего не понять. Они обсуждают сейчас своих женщин, но не жён. У одного того, у другого эдакого. Ложится прямо, исходит наискосок. Заворачивается, завернётся, исчезнет в себе. А нет, на дорогах образуются пробки. Автомобиль, багажное отделение, доехать то враз, ну кто так строит. Цены на перелёты, отпуск. На стенах отпечатан неясный узор. Люди ли это, слова ли это людские? Может куда сходить, да знаешь некогда, дела, да, понимаю, редко пересекаемся, чаще бы надо, да. Скрип, это что скрипит, шаги, давай тебя провожу. Для воевод меч плавится из особой стали. Волхвы кудесничают, Вася рассказывал. Вот и проверим, если надо, отворяется деревянная дверь, отворится до конца и загадок будет поменьше. — ААААААА! Один лысый, другой лысеющий. Лысый грохнулся на пол, испуганно отползает подальше. Лысеющий бежит к складной кровати(?), хватает металлическую палку, вставляет в палку красную штуку, дергает палочный рычажок. Солнце словно и не светит, а врастает в материю мира, прорумянивает комнату, улицу, дома на улице, детей, взрослых, пушистые облака. Палка грохочет так, будто хранила в себе звуки множества грозовых туч. Петя удивленно глядит на правую стенку. В правой стенке образовалась дыра. Сквозь неё немного просматривается дверь на кухню. Лысеющий судорожно пытается затолкать новую штуку в палку и не успевает. Лысый с ужасом наблюдает, как от лысеющего отделяются руки, ноги, а затем голова. Кровь блестит на солнце, словно речка июльским днём, и Петя блестит с нею вместе. Лысый мотает головой и повизгивает. Петя осторожно подходит к Лысому, садится на корточки, вынимает голову из коричневого мешка. — У вас мир здесь такой – дышащий здесь. Не знаешь, что с этим делать? Может вода у вас есть живая, или нет? В лысом на мгновенье удваивается визг, а потом мгновенье проходит, и лысый лежит, не подавая признаков жизни. К каким же неурядицам может привести слабое сердце! — Да, нехорошо получилось. Не стоило его, наверное, так рубить. Ну ничего, зато поесть можно. И действительно. Ни новая дверь, ни странный шкаф, ни заоконный мир, ни что не привлекало Петю так сильно, как большой стол, а на столе остатки еды, хотя разве это остатки! Салатик, мяско, икорочка, хлебушек, белый и чистый, колбаска, бутылка хорошей водочки. Всё это, конечно, чуть-чуть испачкано кровью, но это, эм – ммм, это объедение просто, невероятно, прямо тает во рту, ух, ох, от хорошо, от славно. Ещё, ещё, ещё! Трапезу прерывает взволнованный женский голос. — Здравствуйте, это Галя с верхнего этажа. У вас там всё в порядке? — Фсё нофмально. Гхм. Всё нормально! — … Иван Степанович, это вы? — Это я! — … Это не вы. Я полицию вызову! — Хорошо! — Я полицию вызову! — ХА-РА-ШО! Слышно, как Галя бежит прочь от двери неясного происхождения. Петя со вздохом оглядывает остатки еды. Кажется, пришла пора уходить. Петя встаёт со стула, потягивается, идёт забирать волшебную палку, осторожно переступая через свежий труп. Забрав палку, он внимательно осматривает комнату в поисках красных штук, находит коробку, радостно восклицает, идёт к ней, снова переступая через свежий труп. Повязывает штуки себе на пояс, с грустью глядит на новую дверь, и подводит себя к окну, переступая свежий труп уже в третий раз. Оглядывается, словно прощаясь. На лысеющий труп он оглядывается с укоризной, на стол оглядывается с большой благодарностью, на лысый труп с лёгким чувством вины. Открывает окно, ветер ласкает его грубую кожу. Встаёт на подоконник, готовится прыгать. Невысоко. Небо над ним голубее, чем васильковое поле. По воздуху проносится испуганный крик. Это мальчик увидел, как выглядит Петя и закричал. Вняв его зову о помощи, будто это был сигнальный рожок, Петя взмывает ввысь, мир размывается, раскрашивается, а затем съёживается, словно продрогший волчонок. Под ногами мнётся желтая шерсть. Алые деревья стоят, как виселицы. Пульсируют багровые тучи. Остывшее солнце уходит за горизонт. Каменный куб окружает яму, через пустые окна видно спокойствие изумрудной воды. Петя посерел, и стоит, разглядывает старый знакомый мир. Скоро нахлынет дождь и землю размоет в грязь. Надо идти дальше. Есть ли конец страданьям человека? Светит ли он под землей, за небом, дрожит ли свет его или течёт спокойно, зреет ли корень жизни его или сгнил от старости? Веществен он или рассеян, как утренняя дымка? Дождь затапливает землю и, кажется, подожди чуть, и земля размокнет, развалится, растечётся бурным морем, от края до края, от высока до низа. Деревья, бывшие редкими, исчезли от всякого взора, и Петя, остекленевший до самых низин души, ввязывается вглубь сплошной, вымокшей пустыни. Чем глубже она, тем ниже валится небо, тем короче и вязче шаг, тем длиннее текут часы. Сколько ещё? Впереди она, позади она, не свернёшь вправо, не свернёшь влево, ноги склеены в ней, как в смоле, и дождь валится на спину, топит и тянет вниз, к смерти, словно следует чей-то непреклонной и страшной воле, от которой не скроешься даже в тех пространствах, где никогда не бывает солнца. А потом раз – как и не было ничего. Вот раз и всё. Не было ничего. Показалось, привиделось. Ничего не было. Дождь? Какой дождь? Почудилось всё. Ляпнулось в глаз. Вышло и не надо, нечего. Тянется, треплется. Ничего не было! Почудилось, привиделось, показалось. Растянулось вширь. А потом ведь. Сердцу то. Не было здесь ничего! Петины ноги спрятаны по колено в земле. Небо темнее самых тёмных пещер. Земля обрывается резко, и лежат дальше холмы и холмы из стекла. Петя пробует вытащить ноги, и ноги вытаскиваются без усилий. Земля ворочается, и ямы засыпаются за два мгновенья – гладь сухая и твёрдая, что не вскопать. Петя обреченно ступает к стеклянным холмам. В ушах прозванивает приглушенная трель. Идёт и прозванивает опять, стекло не скользкое. Шагает вперед и звенит глуше. А потом глуше и глуше, и затихает совсем. Петя вглядывается в стекло и видит, что в недрах плещется изумрудное варево. Петя поднимает голову и продолжает ход. Звона нет. Тихо. Тишина такая. Петя пробует заговорить и не слышит голоса – вновь. Петя не сбивает шаг и идёт дальше. Звона нет. Холмы идут плотнее и круче, а не скользко всё. Непроглядная тьма заволакивает всё, что выше макушки. Петя пробует заговорить и не слышит голоса – вновь. Звона нет. Теперь кажется, что это и не холмы, а буйное море остановилось. Непроглядная тьма спустилась на плечи. Петя не сворачивает с пути и ничего не испытывает. Звона нет. Петя пробует заговорить и слышит отсутствие голоса. Стекло трескается и заворачивается в спирали. Звона нет. Петя передвигает ноги как прежде. Звона нет. Петя пробует не говорить, и в ушах ничего не прозванивает. Стекло лопается неслышно, и Петя не валится в варево, потому что воздух приспособился для удержания живых существ. Звона нет и звенеть нечему. Петя закрывает глаза. Петя продолжает ход. Непроглядная тьма скользит между пальцами. Пустота отдаётся в ногах. Петя дышит размеренно, раз-два, раз-два. Звона нет и звенеть нечему. Холодеют икры, но скоро холод проходит. Петя дышит размеренно раз-два, раз-два, дыхание возвращается обратно и ворошит волосы. Непроглядная тьма гладит его колени. Пустота отдаётся в ногах. Петя дышит и не понимает как. Пустота постукивает в пятки. Возле ушных раковин прозванивает звонок. А потом прозванивает громче, громче, и громче, и Петя открывает глаза. Лес снова с ним, он построился тут, почти прежний. Деревья воссияли алым огнём, но свет не гонит тьму прочь, а лишь обозначает радостное присутствие. Они ждут, когда подберётся казнь, и кровь хлынет в слепую тьму, и тьма проглотит свежую кровью, и окрепнут корни, и засияет ярче огонь. Петя не видит ни туловища, ни рук, ни ног собственных, он ступает сквозь черные сгустки, не ведая, есть ли конечный путь или путь вытягивается кольцом, путает и изводит усталое тело, пока оно не рухнет, лишенное сил, и гости не соберутся на трапезу. Пояс Пети обвязан красными штуками, на ощупь он вынимает одну и проталкивает в стальную палку. Прислушивается. В нетерпении дрожат древесные корни. Глухо взглатывается непроглядная тьма. Пройти от дерева к дереву, от света к свету, от огня к огню. От дерева – к дереву, от света – к свету, от огня – справа! Взрыв выходит из палки, кто-то воет, высоко и пронзительно, палка едва не выбрасывается из рук. Тишина. По воздушной почве расходится круг, проникает в стопы. Деревья не горят ни ярче, ни тише, только гладкие корни дрожат сильней. На ощупь он вынимает одну и проталкивает в стальную палку. Пройти от дерева к дереву, от света к свету, от огня к огню. От дерева – к дереву, от света – к свету, от огня – к огню. Пройти от дерева к дереву, от света к свету, от огня к огню. От дерева – к дереву, от света – к свету, от огня – огню. Ничего вокруг, одни деревья и тьма залезает в рот. Пройти от дерева к дереву, от света к свету, от огня к огню. От дерева – к дереву, от света – сзади! Взрыв выходит из палки, и подкравшийся гость разорван на части. Кровь пахнет гноем и осенней листвой. По воздушной почве расходится круг, проникает в стопы. Глухо взглатывается непроглядная тьма. Штука проталкивается в стальную палку, корни от волнения шевелятся и рвутся наверх. Так, быстрее. От дерева – к дереву, от света – к свету, от огня – к огню – справа! Гостевая кровь выплескивается Пете на волосы, а то, что не выплеснулось – журчит, струясь из тела, словно родниковая вода. Петя вскрикивает, заталкивает штуку в палку, и слышит, как разваливается тишина. Со всех сторон на него наплывают визги, взглоты, зубовное клацанье, скрип челюстей – и всё смешивается со всем, сцепляется друг за друга, объединяется в хор. Петя целится в звук, взрывает, и взрывает, и взрывает снова, и взрывает и слышит, как гости кричат в агонии, как ошметки плоти взмывают в воздух, и как льётся кровь, как сплетаются вопли голода и вопли смерти, как кружат они, окружают Петю, замыкают его в кольцо. Петя взрывает последнею штуку, и гости не разбегаются. Петя рассекает тьму мечом, и гости не разбегаются. Петя машет мечом, кричит, а гости не разбегаются, и вот-вот уже будут лакомиться. На ветвях застывает огонь. Тихо здесь и по сторонам тихо. Куда подевались звуки гостей? Кажется, будто Петю заперли внутри неживой картины. Петя пробует коснуться дерева, дерево холодеет, поблизости никого нет. Тьма? Тьма медленно глотает древесную плоть, сверху и до низу. Петя не должен видеть ничего, но видит свои руки и худое туловище. Гостевая кровь наряжается серебреным блеском. Это луна светит из недр воздушной почвы. Петя непонимающе обращает голову к небу, ищет луну или лунное отражение. Небо высится, осветленное звёздами. На месте луны, через распахнутое окно, за Петей наблюдает телесная тень. Заметив на себе его взгляд, телесная тень берётся за створы и плавно закрывает окно. Звёзды меркнут и плавно падают вниз. Достигнув воздушной почвы, они вспыхивают белым огнём, слышится механический щёлк и всюду включается свет. — Эй, вы там, у вас карточка с собою будет? Петя лежит на колодезном дне. Кое-где ещё остались водяные лужицы. — Карточка, говорю, будет с собой? Верёвку, верёвку берите! И верно, над головой раскачивается веревка. — У вас карточка есть с собой, или нет? Меня хорошо слышно? — Эмм…Да! — У вас карточка есть? —Что? — Карточка! — Я не понимаю! — В смысле не понимаете? Ладно, ладно, хватайтесь за верёвку. Разберёмся здесь, наверху. Петя хватается за веревку, и могучие руки вытягивают его наверх, на разбирательство. — Так что у вас с там с карточкой? Спасителем оказался зеленоватый скелет в одежде из кожи. — Нету у меня никакой карточки. — Как это, карточки нет? Колодец находится внутри обычного алого леса. На ветвях вьют гнёзда жёлтые птицы, сверху коптится небо, напоминающее, пожалуй, шмат отсыревшего мяса. — Я ведь, понимаете, без карточки отвести вас домой никак не смогу. А карточками я не заведую, это вам к кикиморе надо обращаться. — Мне и не надо домой. И вообще, вы кто? — Я леший. Так что вы тут делаете, коли не заблудились? — Я вот по этому делу. Петя показывает лешему подгнивающую голову брата. Рядом пробегает белоногая курица. — Ага. Ага. Это вот по этому делу вы сюда пришли? В мой лес? — Нет. — Нет? — Меня притащили сюда с братом насильно. — ? — Царь прислал воеводу с витязями, и хотел, чтоб их довели до бурой реки. — Зачем? — Нам не сказали. — И где они все? — Мертвы. — И кто их убил? — Я не совсем это понял. Ну, кто. — Понятно. Дурдом какой-то. — Что? Следом за курицей помчалась шипастая лисица. Курица закудахтала и бежит быстрей. — Да, печально тут всё у вас. Но, знаете, я всё-таки до сих пор человек советский, ну как человек, сочувствующий, и всё это царское самодурство мне, ну вы понимаете. —Ага — В общем, я испытываю к вам некоторую симпатию, хотя вы ещё не совсем рабочий класс. Так что я вам помогу. Только держитесь покрепче. — Держаться за что? Леший ухватывает воздух, словно оттягивает тяжеленный рычаг. Пространство прокатывается вперёд, и Петя падает лицом вниз, блюя. Пространство катится дальше, и блевотина выплёскивается и выплёскивается, пока желудок не прочищается до конца, и Петя не прокатывается дальше с чистым желудком. Проходит время, и пространство больше не движется, успокоенное. Заблеванный, Петя поднимается на ноги, и на одних чувствах вытягивает из ножен меч. — Эй, ты, ублюдок! Рядом синеет труп жёлтой птицы. Видимо, она тоже отправилась в пространственное путешествие. — Выходи, урод! В этой части пространства наступил вечер. Цветочная пыльца парит в воздухе. — Да что же это я снова… Петя убирает меч в ножны, и тяжело оглядывается по сторонам. Лешего поблизости нет. Зато есть дом посреди цветочной поляны. Стебли цветов затронуты ржавыми пятнами, дом покачивается, стоя на куриных лапах. Лапы короткие и неказистые, будто отпилены затупившейся пилой и приставлены в спешке. — Да что же это такое… Дверь дома закрыта на стальной замок. Вместо отверстия для ключа – серая выемка для ладони. На поверхности неба возникает силуэт бледной луны. Свет её зеленится, как вода, тухнущая в болоте. Петя стоит у закрытой двери и вставляет ладонь в замок. Внутренности у замка мягкие и скользкие, похожие на вымытые кишки. Ветер доносит уханье фосфорных сов, забирается Пете в волосы. Замок негромко чавкает, и ладонь выталкивается наружу, слизкая. Ветер пересчитывает волосы и улетает прочь, оставляя что-то. По поляне проходит неровный треск – это начинают петь кровяные стрекозы. Чистой рукой Петя вынимает что-то, и подносит его к глазам. Красный осенний лист, изуродованный белой сыпью.  Первый лист, увиденный в этом страшном краю. Вдалеке заново ухают совы, но тише чем ухали прежде. Треск выравнивается и становится частью обыденной жизни. Петя сбрасывает лист и давит его ногой, вниз и зигзагом, влево и вправо. Снова берёт меч за рукоять, тащит его наружу. Похоже, кончилось его терпение на загадки. Волхвы провели работу на совесть. Дверные щепки лежат кучей, укрывая от глаз ненужный замок. Что лежит впереди? Впереди дверь Далеко идти И за дверью дверь Далеко идти И за дверью дверь Далеко идти Потолок в земле И за дверью дверь Чего ждать теперь? Потолок в земле Дверь блестит во тьме И за дверью дверь Чего ждать теперь? Ничему не верь Пол залит водой Потолок в земле Дверь блестит во тьме И за дверью дверь Чего ждать теперь? Путь лежит косой Пол залит водой Проходи вперёд Где подарок ждёт. Ледяной налёт По стене ползёт Сердце кровь везёт Тело вглубь несёт Лоб блестит в поту Ржавый вкус во рту. ЗДЕСЬ Так знакомо всё Окно закрыло льдом Василий угли сторожит согнувшись Иван в раздумьях Слушает Как меж домов Метель обшаривает двор И двор Желая тех поймать Кто не имеет крова Догнать, убить, заполучить Зарыть в снегу Оставив жителям негаданный Подарок Иван кивает Возвращает взор К окну ВАСИЛИЙ (оставляя кочергу): Привет. Принёс сюда, что надо? На брата не глядит, стоит спиной К ПЁТРУ: Привет. Ты, кажется, не рад, что я домой вернулся. ВАСИЛИЙ: Ты был здесь раньше? Не помню здесь тебя. Эй, Ваня, что ты помнишь? ИВАН: Ничего. Я как в тумане, подо мной река. ВАСИЛИЙ: Вот видишь. Ты принёс? А впрочем, это поздно. ПЁТР: Чего ты мелешь? Говори складней. ВАСИЛИЙ (разворачивает тело, его глаза мертвы) ОНА мертва. Метель свистит И свист её скользит Сквозь щели между брёвен В уши. Иван уводит взгляд. ВАСИЛИЙ (разворачивает тело) Ты можешь уходить. ПЁТР: ОНА мертва. ВАСИЛИЙ: Дверь можно разглядеть отсюда. Уходи. ИВАН: Не надо. Хватит. ПЁТР: (плачет) ВАСИЛИЙ: Сейчас ты плачешь? Иди, не пачкай больше пол. ПЁТР (застыли слёзы на его лице): Ты трус, ты трус! Ты просто испугался! Ты, ты знаешь, где я был и что я видел?! ВАСИЛИЙ: Не знаю. С тобою мы из разных мест. ПЁТР: Не знаешь, да? А знаешь это что? Ты знаешь, как он рубит, как летят Конечности, как брызжет кровь Как тело валится на землю Знаешь? Я убивал, я убивал, я убивал, я убивал я убивал я убивал я убивал ИВАН: СТОЙТЕ, ХВАТИТ!!! Я слышу, как кто-то влез в сарай. Его чужие ноги. ВАСИЛИЙ: Раз так тебе он дорог, то пускай. Убийца сходит и, на случай, подтвердит, что убивал не даром. ПЁТР: Зачем идти мне? Возможно, чужие ноги принесли тебе искомое. А я причём? Меня здесь не было, как ты сказал, мне не найти дороги. ИВАН: Пожалуйста, прошу тебя, уймись, он опечален. ПЁТР: Он опечален? Не видно мне, где край, а где растёт трава. Он чучело из жести, вот он кто. ВАСИЛИЙ: (Усмехается.) ПЁТР: Но я схожу. Ты попросил меня, и я схожу проверить. Уходит. ИВАН: Цвета ушли. Ты не заметил, как они пропали из виду? ВАСИЛИЙ: … ИВАН: Такой пример. Был белый цвет, был чёрный цвет, был Алый цвет, был лес недалеко, была тропа. Что изменилось? Чья это воля злая? Василий: … Иван: И снег как жир, представь себе. Покрыл поля. Василий: … Иван: Дома пусты и не слыхать в них ни ходьбы, ни храпа. Где тишина свилась, как паутины сеть Василий: … Иван: Дверь приоткрыта. Василий: Ты утомился. Иван: Нет, я просто наблюдаю за рекой. Из-за тумана мне, бывает, не видать летящих брызг. Но я не сахарный, и плоть не станет влагой. Дверь закрывается. (И оба брата пропадают по частям) Ему открылось, что на месте сарая, хранящего утварь земли и охоты, воздвигнут дворцовый зал, украшенный колоннами, картинами, золотом и позолотой, хотя и потолок пристроен низко, да и стены, и пол, и сам потолок, вылеплены из отсыревшей земли. Посреди зала, в углублении пола, где пахнет мясом и сахаром изумрудная лужа, поставлен богатый стол на изогнутых ножках, имеющий рядом один только царственный трон, держащий на себе замутненное зеркало. На столе воевода, объеденный неизвестной нечестью, постанывает и пытается сосредоточить взгляд, но зрачок его не держится ровно, и бегает по белку, как щенок по полю. Петя радуется этой нежданной находке и зачинает приветственный разговор. Привет, ублюдок – Петя по-хозяйски всходит на богатый стол, и с любопытством рассматривает агонизирующее мясо. Как дела? Как ся чувствуешь? – Петя по-хозяйски сдавливает стопой воеводин нос, отчего последний исходит кровавыми пузырями и легонечко шипит. Я тя спросить хотел. – Петя по-хозяйски смотрит воеводе в глаз, но, ввиду вышеназванных обстоятельств, терпит здесь решительную неудачу. Чё ты за падаль такая злая, м? – воевода не мычит хозяйскому Пете в ответ, поскольку совсем ничего не понимает, вообще. Чё молчишь, сука, ножки болят? – воевода пролежал на столе такие часы, что больше не различает боль и неболевое течение жизни, впрочем, он, кажется, и не замечает вопроса средь хозяйских звуков, а просто лежит и стонет, стонет и лежит на столе. Моему брату тоже было больно, урод. И первому, и второму, скотина ты недорезанная. – Воевода слишком занят собой, и бесхозяйственно не помышляет о покаянии, и совесть не грызёт ему печень. И всё равно. Вот смотри, смотри, голова то со мной, понял, а, кто победил? Я победил! – от излишнего хозяйствования воевода перестаёт дышать. Э нет, ты погоди – Петя по-хозяйски отводит стопу от носа, и воевода вновь обретает способность дышать, не шибко, впрочем, этому радуясь. Знаешь, я в бога, так, верю, не то, что Ваня, но кажется есть бог, и есть его справедливость. И мой нож при тебе остался. – Нож так и торчит себе в запястье, будто дожидается руки хозяина. Разрешишь забрать? А потом мы с тобой поиграем. На тебе, я смотрю, много мяса ещё осталось. – Нож выныривает из запястья в ладонь, и что-то хлопает, что-то лопается, что-то меняется, и нет воеводы больше, есть один лишь богатый стол, совсем голый. — Эээээ, эт чё вообще? — Это значит, мой дорогой Пётр, что воеводишка ваш-то, тютю. Сзади стоит толстяк в подъедаемом молью фраке и держит косой табурет. Лицо у толстяка тронуто горем, туловище наискось перетянуто официальной лентой. —И ножичек ваш тоже сейчас тютю – Толстяк печально улыбается – а то не видать вам табурета, как своих волосатых ушей. Петя выразительно кладёт руку на рукоять меча. Глупости ваши бросьте! – Толстяк зевает и уводит правую руку в карман – на таких борзых у меня всегда при себе пистолет. Не хуже вашего ружья бьёт, а стреляю я метко. Проявите благоразумье, кровь смывается плохо. Петя, поразмыслив, успокаивает волнение чувств, и убирает руку от меча прочь. — Вот и замечательно, вот и ладушки, вот конфетку бы получили, коли б была. — У меня выбора не было. Как мне пройти-то без ключа, а? — Был, был ключ! Вы просто его ногой, ногой, и нет ключа! А потом меч хватаете, и раз, и раз, и раз, и нет больше двери, а на ней инвентарный номер был! Мне отчёт пришлось печатать, в редкие часы заслуженного отдыха! Толстяк, запыхавшись, строит гримасы, стремясь донести весть о своём глубоком несчастье. — Так что ножичек вам придётся отдать, в компенсацию, а не то, уважаемый мой Пётр, будете ждать аудиенции, пока рак не изволит свистнуть. — Пока кто? — Пока ножичек. Не тянитесь, меня секретарша ждёт, не дождётся. Поколебавшись, вконец ошалевший Петя протягивает толстяку вожделенный нож. Толстяк его бесцеремонно хватает и лижет лезвие от начала в конец, с видом большого знатока этих дел. Закончив, он одаривает Петю грустной улыбкой и тает в воздухе, не издавая никакого хлопанья, никакого лопанья, ничего. Косой табурет, более не удерживаемый, падает на земляной пол глухо. Ничего не меняется, пока. Картины висят как раньше, ничего на них не разглядеть и сейчас. Позолота не слезла, золото блестит по-прежнему. Петя поднимает стул, усаживается, ждёт. Ждёт. Через зеркальную плоскость проглядываются силуэты старческих рук. — Ну здравствуй. Ты великан или богатырь? — Я человек. Её голос похож на треск высохших веток. — Зачем ты пришёл ко мне, «человек»? — Вот. Голова совсем сгнила, черви выели правый глаз и доедают левый. — И что мне с ним делать? — В смысле? — Есть его я не буду, он уже несъедобен. Чего ты хочешь-то, «человек»? — Есть его, ведьма?! Голос дробится скрежещущим смехом. — Я сюда дошёл, да. Я сюда долго шёл, очень. Я многих убил, я многих резал. — И что? Хахахаха — Часто били по твоему зеркалу, ведьма? Часто, а? Потому что я его щас разобью нахрен, ага. Мне уже не до чего дела нет, из меня уже душу вынули, я уже ничего не боюсь. Говори, что делать, сука, говори, как его оживить, говори, ты! Он наступает к зеркалу, выхватив воеводин меч. По изумрудной воде проходит слабая рябь. — Хахахаха! Ты смешной, «человек». Но я не могу возвратить к жизни смертного. У вас слишком жидкая кровь. Петя наступает к зеркалу, ощущая пустоту в том месте, где билось сердце. — Впрочем, один смертный преодолел ограничение своего вида. Сколько ему уже? За тысячу, наверное. Петя останавливает ноги и стоит. — Он правда, не слишком любит гостей. Хихихи! Но хорошо. Я выброшу тебя к нему, дам оружие, что его убьёт, но не задаром. — Чего ты хочешь? — А что у тебя в карманах? — … — Вижу коробочку со стрелочкой, хихихихи            — … Это … Мне от брата осталось… — Хихихихи… — Я без этого домой не попаду. — Дурачок. Если ты бессмертным станешь, то кто ж тебя тронет такого? А если Кощей тебя одолеет, то уже всё равно, есть компас или нет. — … — Решайся. — … Как тебе передать? — Положи на стол, хихихихи. Петя кладёт компас так, будто он изготовлен из тонкого хрусталя. Коснувшись стольной поверхности, компас размазывается в воздухе, становясь похожим на облачко, только цветное. Зеркальная женщина сжимает ладонь в кулак. На миг воздух теряет подвижности, и Пете кажется, будто лёгкие сжались в стальные тиски. В следующий миг он видит, как её руки ощупывают компас, необычайно ясный для зазеркального мира. — Хорошо. Хихи. Очень хорошо. Какая тонкая работа. Кто это сделал? — Мой брат. — Врёшь. Врёёшь. Нынешний смертный не мог всё так выстроить, ты маленький лжец. — Мне всё равно, веришь ты мне, или нет. Дай мне моё оружие, ведьма. Зазеркальная женщина расходится хохотом, компас тонет в зеркале, словно в трясине. — Где ты раздобыл это ружье, «человек»? — Ты про это? — Хихихи — Не твоё дело. — Какой же ты смешной. Вот, смотри. Её пальцы держат серебреную штуку, необычайно ясную для за зазеркального мира. — Это Преобразующий патрон. Трепещи же, смертный, ибо в нём заключена сила, сотворившая наш прекрасный мир. Хихихихи! Если он не убьёт кощея, то его не убьёт ничего. Её пальцы держат медальон на золотой цепочке, привычно смутный для зазеркального мира. — Это защитный медальон. Его чары позволят тебе пережить первую силу Преобразующего выстрела, вторую же преодолеет бессмертие. Золотая цепочка откроет путь в кощеев дом. Ты готов? — Да. — Положи руки на стол. На миг воздух проносится жарким ветром, и Пете кажется, будто лёгкие варятся в кипящем котле. В следующий миг он чувствует, как холоден патрон, и как медальон тёпел на ощупь. —Теперь, «человек», вставь патрон в ружьё. — Теперь, «человек», надень медальон на шею. — Теперь же закрой глаза. На что похоже Кощеево пристанище? Что чувствует человек соприкасаясь с ним, дрожит ли душа в ужасе, волнуется ли душа в радости, или спокойна душа, как старый могильный ряд? Тихо шумит река. Багряным золотом устлан небесный купол. Мягкое травяное поле. Воздух смазывает деревья, стоящие вдалеке. Маленький домик у берега, ласточкин флюгер повинуется движению ветра. — Опять пришли. Эх. Кощей спрыгивает, оставляя в лодке сеть полную рыб. — Зачем ты пришёл? Зелёная крыша укрывает дом, словно огромный древесный лист. — Иди и скажи своему царю, что он её не получит. Пускай присылает всё войско, всех витязей и всех богатырей, и пускай бросит их на меня единым мясным потоком, и тогда бурая вода сменится красной, и горы трупов вырастут выше самых высоких гор, но она по-прежнему будет со мной и я по-прежнему буду с ней, потому что люблю её больше всего на свете. И она любит меня. Уходи прочь, пока не поздно. — Я не знаю, кто там кого любит. Мне нужен секрет вечной жизни, и всё. Не для себя, для брата. Перила у крыльца вырезаны китами, дельфинами, волнами дальних и буйных морей. — Но у меня нет никакого секрета. Он кажется растерянным, непонимающе разводит руками, самый обычный человек, которого в любом городе встретишь, только чуть-чуть выделяется ростом. — Ты врёшь. Вы все врёте. И ты мне тоже врёшь, паскуда. — … Ты не передумаешь? — Я не уйду, бессовестная ты скотина. Кощей устраивает два пальца в рот, и далеко разносится его тревожный свист. — Хорошо. Ноги напряжены, кулаки сжаты. — Да будет так. Петя вскидывает ружьё и, не дыша, целится в голову. Биение сердца глушит плеск воды и дуновение ветра. Спусковой крючок на себя. Выстрел. Картина первая: Они стоят возле берега, вода мерцает в свете небесного золота, Кощей глядит в дуло ничего не боясь, лицо Пети искажено ненавистью. Картина вторая: Пуля застыла посредине пути, объятая алым огнём, таящая частицу преображающей смерти. Картина третья: Пуля, достигнув лба, раскрывается, являя наружу ослепляющий свет. Картина четвёртая: Ничего разглядеть нельзя. Картина пятая: Алая сила расходится кругом, разделяет дом на куски и подбрасывает вверх, тянет его за собой, дальше. Картина шестая: Людей разглядеть нельзя. Картина седьмая: Алая сила расходится дальше и дальше, вздымаясь вверх к золотому куполу неба. Картина восьмая: Над полем нависло чудовищное грибовидное облако. Картина девятая: Оно развернулось и сияет алым огнём, касаясь небесного купола. Картина десятая: Свет небесного купола гаснет. Облако оседает горючей пылью. Картина одиннадцатая: Труп лежит совершенно целый, пожелтевший Петя смотрит на место, где лежал дом, ещё не видя речного дна и умерших рыб, не видя небесный купол из чёрной стали. — Медальон, кажись, лопнул. Осколки медальона вонзились в землю, на шее осталась висеть золотая цепочка. — … —… — Что это было вообще? — … — Как я в дом-то к нему попаду? Дома-то больше нет. Слегка покачиваясь на ходу, Петя отправляется в место, где стоял дом. — Вот ведь … Сука… Обманула меня, твакгха-кгха… Кгха. Не видно ещё нихрена… На чёрной стали проступает пятно, слабо напоминающее солнце. На место, где стоял дом, падает зеленоватый луч. — Вот спасибо-то! Вот вовремя! Вот же сука! Алые деревья будто растут ближе. — И чё тут у нас, а? Кгха-Кгха… Ничего…  Ничего тут нет! Ну конечно! С чего бы! Чё ты светишь мне, а, тварь?! Чё ты светишь? Тут ничего нет! Ничего нет… Так, погоди-ка… Посредине места, где стоял дом, он увидел круглую дверь, уходящую в глубь земли. — Так, Вань, Вань, Ванечка, подожди, подожди, кажется, … Кажется, что-то есть. Петя осторожно садится на корточки. Зеленоватый луч светит ему в затылок. — Ага, ага… А если так, кгха-кгха … Петя касается круглой двери, дверь рассыпается в крошку. Золотая цепочка звенит и лопается на звенья, звенья сыпятся в открывшуюся дыру. Вниз уходит стальная лестница. Что там, внутри? Петя спускается по лестнице Вниз Вниз Вниз Вниз Сталь ложится в руку гладко Вниз Вниз Вниз Вниз Вниз Пол. Бездумный, ведомый одной лишь силой животной привычки, он бродит по тропам каменного лабиринта, такого гладкого, будто его вырезал всемогущий господь, ища то ли знак, то ли символ, то ли что-то вещественное, что можно съесть, испить, приложить к телу. На одном из поворотов на него бросается девушка и неумело пытается полоснуть ножом. Он бьёт её прикладом наотмашь, она, выключенная, сваливается на пол, он туго связывает её запястья, лодыжки связывает, и, в холодном исступлении бродит дальше, шатаясь. Комната сменяет комнату, над головой жужжат и светятся изделия из стекла, следы синих линий пересекают путь. Он осматривает один шкаф, другой шкаф, выворачивает, высыпает с полок, проверяет углы, лезет под кровать, находит в одной из комнат большую посудину, окруженную ведрами, и знакомый уже белый шкаф, полный вскрытых жестяных банок, и стопки бумажных листов, скрепленных неизвестным способом. Он не находит искомого. — Кгха-кгха Ноги его не слушаются, и Петя медленно оседает на пол. — Вань, кажется, не получилось. Ты был прав. Рядом с ним лежит расколоченная посуда. — Зря я кгха-кгха. Я дурак, я – как можно было подумать. Над Петей спокойно жужжит изделие из стекла. — Жизнь это она не сказка. А я всё … Кгха-кгха На одной из тарелок была картина, но как различишь её среди этих осколков. — Но ничего. Ничего. Кгха-кгха. Всё ещё. Там эта – надо быть хороший человеком, надо помочь. Пропадёт тут. Он встаёт, покосившийся, и плутает по коридорам, кашляя и бессвязно выкрикивая, пытаясь её привлечь. Одно из стеклянных изделий замигало и жужжит сильнее. Петя разбивает его прикладом и кричит дальше. Девушка всё на том же месте. На запястьях и на лодыжках белеет кожа. Он поднимает её и чуть не валится с ног. Медленно тащит, кашляет и кряхтит от тяжести. Стальная лестница – вверх – вверх – вверх – вверх – сводит плечи и руки – вверх – вверх- вверх – вверх – вверх – вылез. Небесный купол исчез, и волнуется вместо него изумрудное небо. Петя шагает до мёртвого тела. Останавливается. Верхушки деревьев заострились, как колья для вертела. Петя перестаёт держать девушку, и она сваливается на землю, лицом к возлюбленному. Петя садится рядом. В толще изумрудного неба возникают алые всполохи. Через некоторое время девушка включается обратно. Постанывая, открывает глаза и видит тело. Стон её обрывается, и она становится похожа на куклу в человеческий рост. — Очнулась? — … — Ты прости, это … Это из-за брата. Тут такое сложное, в общем, дело. — … — Как тебя зовут? Меня Петей. — … — Я в деревне живу, у Алого леса, это, в смысле, здесь, то есть… — … — Тебе тут, наверное, одной небезопасно. — … — А ты из тридевятого или тридесятого? — … — Просто я так понял, что ты царевна, или типа того, и если ты, ну, если из тридесятого, то можешь пожить у нас. —… — У нас хорошая деревня и люди хорошие, работящие. Живём небогато, но с божьей помощью в целом. Замуж вот можешь выйти. — … — Не за меня, конечно, я всё-таки твоего убил, у меня понятия есть. Но там других много порядочных, кгха-кгха. — Кгха -кгха — Тоже кашляешь? Простыли мы с тобой, наверное. Небо исторгает чёрные хлопья. Шершавый снег лепится к земле, как чернильная клякса. —Снег идёт. Кгха-кгха.  Идём быстрее, пока сильней не простыли. Заблёванный и покрытый кровью, Петя смахивает на голема, вылепленного из гнилой грязи. — Пойдем, давай. А это чё? Со стороны берега на них ползёт гигантская вздувшаяся рыба, тянущая на себе ворох плавников и паучьих лап, отросших недавно. Отмечая пройденный путь, за ней мерцает сиреневая полоса. — Смотри, Кгха-Кгха, рыба, живая! Уж если она, выжила, после всего того, и мы, кгха – кгха выживем. Это очень, очень хороший знак. Небо покрывается узорами чёрного инея. В скорбный край Алого леса наконец-то пришла зима.