Плод труда

Воскресный день вяло начинался начинался появлением солнца когда Кулет опустился на колени для утренней молитвы. Пальцы его автоматически сложились в ритуальном жесте, губы шептали знакомые слова, но мысли, как назойливые мухи, кружили вокруг вчерашних событий. После молитвы он методично выполнил двадцать наклонов, тридцать приседаний и комплекс дыхательных упражнений - ровно так, как предписывал "Руководитель телесного очищения". Каждая мышца напрягалась и расслаблялась в четком ритме, будто шестеренки в механизме государственной машины. "Тело должно быть крепким, чтобы дух оставался чистым", - эта прописная истина успокаивала его. Но сегодня даже знакомые движения не приносили обычного удовлетворения. Вспотевшие ладони скользили по полу, когда он делал отжимания, а в голове неотступно стоял образ горящей книги. Проповедь "Искупление трудом" проходила в Центральном храме Пустоты. Кулет занял свое обычное место в пятом ряду, между молодым парнем и женщиной в сером головном платке. — Братья и сестры в Пустоте, — начал проповедник, его голос звенел под сводами, — сегодня мы поговорим о том, как ежедневный труд очищает нас от скверны сомнений..." Кулет сидел прямо, руки сложены на коленях, но слова проповедника словно разбивались о какую-то невидимую преграду. Он ловил себя на том, что вместо того, чтобы внимать учению, рассматривает трещину на стене за кафедрой - тонкую, едва заметную линию, убегающую вверх, к куполу. — Когда появилась эта трещина? — подумал он, и тут же испугался собственного вопроса. "Труд - наша молитва, - гремел голос проповедника, - а усталость - искупление!" После долгой проповеди, Кулет направился в информационный центр Двери информационного центра стояли широко открыто перед Кулетом. Холодный воздух, пахнущий бумагой и металлом, обдал его лицо. Внутри царила привычный гул - лишь слабая подсветка над стойками выхватывала из мрака фигуры других посетителей, молчаливо ожидавших своей очереди. Кулет подошёл к небольшому столу с газетами и сидящим рядом человеком, и показал свой паспорт. Рабочий на секунду задумалася, затем выдал стандартную газету "Всезнание". Бумаги были тёплыми, будто только что отпечатанными. Он машинально провел пальцем по шершавой поверхности газеты, ощущая подушечками легкую вибрацию микроскопических чернильных точек. Государство не жалело ресурсов на просвещение народа. Информированность населения об успехах страны могло значительно повысить работоспособность, особенно среди людей с низкими зарплатами. Но когда он развернул газету, глаза сами выхватили заголовок: «Министерство порядка: Очередная победа Стражей Веры! Раскрыта ячейка еретиков в секторе B15» «Министерство работ: Прогресс выполнения трудового плана ускорился на 20%!» «Министерство Здоровья: в ближайшее время начнётся проверка магазинов на наличие медикаментов» Под текстом - размытая фотография горящих книг и радостных рабочих. Пальцы Кулета непроизвольно сжали газету. В ушах зазвучал тот самый треск пламени, который он слышал вчера. Он быстро перевернул страницу, наткнувшись на статью о трудовых квотах. Он аккуратно сложил газету, поправил воротник и направился к выходу. Дальше в его плане был поход за вещами жизнедеятельности. Тени от высоких зданий сектора 2C ложились на рыночную площадь косыми полосами, рассекая толпу на участки света и тьмы. Кулет шел привычным маршрутом, скользя взглядом по вывескам, которые менялись здесь так часто, что он уже перестал запоминать названия. Мыло "Чистота" — гласила новая табличка на лавке, где еще месяц назад было мыло "Спокойствие". Хозяин — толстый мужчина с потухшим взглядом — молча протянул ему брусок, завернутый в серую бумагу. Кулет расплатился монами, даже не спрашивая цену. — Шестая смена вывески за год, — отметил он про себя. Малый бизнес дышит, но не живет. Мыло пахло резко, химически. Не как раньше, когда его делали с добавлением золы — по старинному рецепту. Теперь все проще, дешевле, опаснее. Он сунул покупку в сумку и двинулся дальше, к государственному магазину. Здесь не было вывесок. Только номер на двери — ГВМ-32 — и очередь, выстроившаяся в идеально ровную линию. Внутри пахло металлом и чем-то стерильным. — Медикаменты. Кофе, — сказал Кулет, подавая монеты сотруднику за стеклом. Тот что-то пробормотал в трубку, и через минуту перед Кулетом положили маленькую коробку с таблетками "Стабильность" (от головной боли, усталости и "неуместных мыслей") и жесткий пакетик кофеин-порошок №2. Государственные продукты не блистали интересными названиями, если не считать те что из талонов на пищу. — Следующий, — монотонно произнес чиновник. Кулет взял свой заказ, но на секунду задержался, глядя на полки за стеклом. Там стояли банки с настоящим кофе — темным, зернистым, с сохранившимся запахом. Их выдавали только по спецразрешению. — Для кого-то есть настоящее. Но не для меня. Он резко развернулся и вышел на улицу. На площади играла государственная радиопрограмма — монотонный голос вещал о новых трудовых достижениях. Кулет стоял, сжимая в руках пакет, и решил немного развлечься в местном баре. Место назывался "Тихий причал", хотя никаких причалов в этом баре не было ещё с первого прихода Кулета. Он сидел у стойки, медленно потягивая пиво, которое было больше похоже на подкрашенную воду. Оно не приносило ни опьянения, ни удовольствия — лишь горьковатый привкус на языке. Рядом, сгорбившись над стаканом мутного самогона, сидел старик. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта забытых мест. Глаза — мутные, но не пустые. В них еще теплилось что-то, чего Кулет не видел у других. — Раньше… было иначе? — неожиданно для себя спросил Кулет. Старик медленно повернул голову, изучая его взглядом. — Ты про что, сынок? — До Верховного Епископа. До… Пустоты. Тишина. Бармен замер, тряпка в его руке перестала вытирать стаканы. Двое пьяниц в углу на секунду прервали свой бормочущий разговор. Но старик не донес. Не вскочил с криком — Еретик! — Он лишь прищурился и сделал глоток. — Было солнце, — хрипло сказал он. Кулет нахмурился. — Оно и сейчас есть. Старик усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы. — Мы бедствовали, да... — качнул головой старик, обхватив ладонями свой стакан. — Но знаешь, сынок, у меня во дворе росла яблоня. Дичка. Кислятина, конечно, но своя. И никто не спрашивал, сколько я с неё собрал, кому раздал... Кулет моргнул. В его сознании возник образ — кривое деревце, пробивающееся сквозь асфальт. Странно. Он никогда не видел яблонь. В городе их давно вырубили — мешали плану строительства. — А зимой... — старик причмокнул, будто пробуя на языке воспоминание. — Мы с пацанами на речку бегали. Лёд сами проверяли — палкой стучишь, слушаешь. Никаких "запретных зон", никаких стражей! Нас таких сорванцов много было, взрослых тоже... Кулет почувствовал, как в груди что-то сжимается. Он представил мальчишку — босого, в заплатанной одежде, но... смеющегося. Свободно. Без оглядки на камеры наблюдения. — Теперь-то всё иначе... — пробормотал старик, переводя взгляд на свои дрожащие руки. — Порядок. Чистота. Лучше стало... Он не договорил. Не нужно. Кулет вдруг осознал, что дышит слишком часто, будто пробежал длинный коридор телеграфа. Эти "но" висели в воздухе, как недозволенный запах настоящего кофе из-за закрытой двери. Мысли путались. Кулет машинально потрогал воротник рубашки — ровный, утверждённый стандартом, как у всех. Никаких своих яблонь. Никаких своих речек. — Вам... не страшно об этом говорить? — неожиданно для себя спросил он. Старик хрипло рассмеялся, будто кашлянул. — Мне где-то восемьдесят, сынок. Что они мне сделают? В трудовой лагерь отправят? — он отхлебнул из стакана. — А ты... ты будь осторожен. Такие вопросы... они как семена. Попадут в трещину — и прорастут. Кулет резко встал, оставив на столе не допитую пену. Ему вдруг страшно захотелось выбежать на улицу, вдохнуть предписанный нормой воздух, увидеть предписанные нормой здания. Вернуться в знакомую пустоту. --- Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. Квартира встретила его привычной тишиной — ни звука, ни движения, только символ Пустоты на стене, черный и нерушимый. Кулет не помнил, как достал хлеб. Не помнил, как отломил кусок. Он стоял у окна, механически пережевывая безвкусную мякоть, глядя, как за стеклом медленно гаснет серый свет. На кухне он наполнил чайник и вышел во двор, где в специально отведенном месте горел общий костер — низкое, чадящее пламя, за которым следил дежурный по кварталу. Ночь была холодной. Другие жильцы молча грели свои чайники, не глядя друг на друга. Кулет поставил свой в очередь и замер, наблюдая, как огонь лижет металл. «Раньше солнце горело» Что это значит? Как может солнце гореть иначе? Оно просто... есть. Как есть Пустота. Как есть Тенебрия. Как есть правила. Но теперь этот вопрос висел в его сознании, как дым от костра — невидимый, но едкий. Чайник зашипел. Кулет взял его, не чувствуя жара через рукавицы, и вернулся в квартиру. Он насыпал в кружку порошок «Кофеин №2», залил кипятком. Пар поднялся к его лицу, влажный и теплый. Питьë напитка было очередной горечью, на этот раз более резко. Черный напиток оставил на языке горьковатый осадок, как после плохо вымытой кружки. Кулет сидел за столом, перед ним — стандартный блокнот с серой обложкой, выданный Министерством Просвещения. Ручка в его пальцах на мгновение замерла, прежде чем коснуться бумаги. «Посещение вечерней школы.» «Тема для добровольных учеников: Новая история и структура власти» — он вывел аккуратными буквами, как учили.» Но затем его почерк стал чуть менее ровным. «Министерство Работ дает труд» «Министерство Просвещения определяет истину» «Министерство Защиты охраняет от внешнего» «Министерство Здоровья обеспечивает силу» «Министерство Порядка следит за соблюдением порядка» Он остановился, глядя на написанное. Это была правда. Вся информация — точная, проверенная, одобренная. Но почему-то сегодня эти слова казались ему... плоскими. Как будто за ними ничего не стояло. Он продолжил, уже медленнее: «Пустота — это истина. Священники — её проводники. Они не ошибаются, потому что Пустота не может ошибаться. » Он резко провел черту, замазав последнюю строчку. В темноте он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что сегодня, впервые, он не просто слушал проповедь. Он не усомнился.