Часть 1

Есть ведь люди, которых любить легко. Спортсмен, звезда школы, красавчик, социальный гений. Милая, добрая девочка у которой терпение с одного слона, а доброта с целое Солнце. Есть люди, которых любить нелегко. Есть я. Я люблю когда музыка во всю громкость. Маггловский “тяжелый металл” и рок. Люблю современное звучание белого ронга, завывания песенок грибных кланов и длинные размашистые звуки соленого крикса. Люблю сигареты из “мокрого табака”, которые вручную крутят рыбаки-охотники на келпи, из высушенных водорослей Гебридского моря. Люблю танцевать так, словно жахнули круциатусом — или так, словно я просто сумасшедший, сбежавший из Мунго. Люблю ходить по столам. Сюрпать чаем и супом. Люблю не спать по ночам, а днем завернутся в три одеяла и занавесить шторы. Люблю спорить. Люблю побеждать. Люблю когда люди нормально одеты, а не так как бабушка с дедом. Люблю когда не воняет. Люблю когда людей не много. Люблю Хогвартс, когда все уехали, и дом, когда он пуст. Люблю деньги. Люблю зельеварение, гонки по Черной долине, ходячих мертвецов. Не люблю эльфов, не люблю когда я не прав, не люблю когда Джей побеждает в драке, не люблю когда Лили ноет, не люблю запах жареного, не люблю квиддич, не люблю историю. Не люблю торты. Семейные праздники. Не люблю свое первое имя. Не люблю себя. — А знаешь парень, я ведь твоего отца точно так же подобрал, году в… — Не начинай, — говорю я черепу и он разочарованно вытягивает хрупкую почерневшую челюсть. Прежде, чем Эрни переключит кнопки, я затаскиваю чемодан в автобус и он громко стучит о койки - пустые или заполненные. Одна из них моя. На часах три двадцать пять, когда я хлопаюсь в свежеочищенную постель и смотрю на разводы над головой. — С наступающим днем рождения, Северус. Мое исчезновение они замечают через четыре дня. Уверен что первые два они праздновали свою победу: никакой музыки на весь дом, ночью никто не скрипит половицами, утром молоко не выпито, никто не матерится, не нарушает правила дежурств и не взрывает комнаты. Полный кайф! Потом Лили скорее всего захотела играть с кем-то не таким унылым как отец и брат, но обнаружила в моей комнате записку: “спорим меня нет уже два дня” и начала ныть. Следующий день Лили ноет, отец ноет, Джей думает какого хуя они все не счастливы и пишет мне письмо. “Привет, круто, просто здорово отпраздновали семьей. Уизли и Лонгботтомы приехали чтобы Лили плакала на них весь день. Мы так старались сделать праздник для тебя, чтобы ты просто раздавил это. Я ненавижу то, как ты предаешь нас каждый раз, почему ты не можешь просто подумать о других людях?” Я хрустнул карандашом. В главном зале с утра родная тыквенная каша и черный чай из северных долин фейри. Из дома вернулись еще не все, десять или двадцать студентов распределились по территории. Я танцую и включаю металл на всю громкость, пока соседей нет. Иногда я танцую в коридорах с призраками, под музыку дождя за окнами. Желтые листья прилипают к моим ботинкам в переходах между корпусами. И стоя в утреннем тумане на полях тыкв за Хогвартсом я чувствую себя властелином вселенной. Вот бы мне быть призраком или живым мертвецом, жить по ночам и спать в сырой земле и чтобы черви съели меня. Два дня я не возвращался в Хогвартс, чтобы пополнить свою коллекцию и теперь над моей кроватью повесил три красивых фотографии в золотистых рамах в честь прекрасного дня рождения. Первая. Могилы приюта святой Поветты Ботт, с Острова Плакальщиц. Только детские: в 1800ом году целый приют детей погиб при странных обстоятельствах, один за другим, прежде чем мракоборцы поняли что виной тому — “мертвый лишний”. Нежить. В данном случае одноклассник, которого все воспринимают как своего, пока он высасывает человеческую жизнь. Вторая. Черная Мадонна — скульптура на усыпальнице герцога Йоркширского, магглорожденного волшебника, которого сожгли вместе с его богатым замком, псом Билли, сокровищницей и сорока пятью любовницами-вампиршами, которым он скармливал крестьян. Последняя. Мое черно-белое фото для похорон и макет памятника, которые я заботливо обновляю каждый год, чтобы моя семья не смела поставить что-нибудь дурацкое. Когда они приезжают — мои уродские соседи я имею в виду — они почти сразу закатывают глаза. — Боже Северус. — Похоже, — смеется Малфой, — ты не чувствуешь себя как дома здесь. Иначе бы раскрепостился и спал в гробу. Я поднимаю бровь. Я оскорблен. — К сожалению я уже купил гроб, и даже привез его в прошлом году. Тогда Макгонагалл обновила правила. — Ох, черт, брат, сочувствую тебе, — смеются они. Теперь, когда мой умирающий мир заполняют живые, я вынужден вернуться в пустующий кабинет зельеварения. Все время разрабатываю краску: движущуюся краску, которую можно загнать под кожу. Возможно, та, которой я уже пользуюсь — неплоха. Но идеал, идеал, вот чего бы я хотел достигать во всех своих делах. Я закатываю рукава черной рубашки — всегда черной — и накладываю трафарет будущей татуировки. Четыре танцующих скелета. Мама, папа, брат и сестра. Северус Снейп смотрит на меня как на дебила. Он так смотрит вообще на всех, каждый день, так что я не обращаю на это внимание, даже когда он шевелится и поджимает губы. — Хотел бы я знать, — говорю я, отвлекаясь от боли, когда кожу начинает жечь, — можно ли восстановить ваш легендарный учебник. Он приподнимает бровь и уходит с портрета. Я его достал. Не удивлен, живые невероятно надоедливы. Особенно Джей, который возвращается в Хогвартс. Я могу не встретить его в коридорах, но его присутствие ощущается из-за их со Скорпиусом традиционных разборок двух капитанов. Если бы они не были так похожи, они могли бы стать лучшими друзьяшками, настолько раздражающе одинаковыми они родились на этот чертов свет. Оба встают черт возьми в шесть утра. Один на пробежку, второй отжимается в общей комнате. Один пьет воду с лимоном, второй воду с медом. Один гладит рубашку, второй надевает поглаженную с вечера. Один зашнуровывает кроссовки, а второй оксфорды, один будит своих друзей шутками. Второй будит своих друзей шутками. Один встречает другого в коридоре и приободряется. Второй встречает в коридоре первого и поднимает брови. — Следишь за мной? — Говорят друг другу презрительно, словно коридор в столовую не общий. Их друзья многозначительно бычатся, но больше всего хотят свалить куда-то нахуй, а лучше поесть, а лучше вообще поспать до обеда, а не это все. — Целуйтесь! — Кричу я. — Иди на хуй, Северус. — Иди к черту, Альбус. Говорят они одновременно. Теперь, когда они встретили друг друга — и втайне обрадовались наверное, что не одни такие уроды на свете, — идут есть. Они созданы друг для друга! В столовой я ковыряю на лавке “Скорпиус + Джеймс = сердечко” ржавым гвоздем. Вот бы мне вскрыться им. Скорпиус не взял меня в команду Слизерина, когда Джеймс стал загонщиком Гриффиндора. После проб он покачал головой. — Впервый раз на метле, Поттер? После тренировки я сложил метлы рядком, упирая основанием в лавку, а потом наступил на каждую. Одну за другой. Они хрустели под моим ботинком как собачьи кости. — Ты…— Скорпиус вошел в раздевалку на последней метле. На его метле. Он встретился со мной взглядом. К счастью, его метла хрустнула раньше, чем моя переносица. Моя совесть была абсолютно чиста тогда, и на собрании Клана я сказал: — У Слизерина хуевые метлы. Вот почему на них невозможно летать. В отличие от Гриффиндора, которому метлы финансировал отец. — Тебе, ебаный гондон, яйца твои мешают, тупые, — шипит Марлин и стучит кулаком по столу в бешенстве. — Решил вообще нас без метел оставить, — МакГрей качает головой. — Ночью спать теперь бойся, — мрачно заключает Паркинсон и переглядывается с остальной командой. — Боже, — я поджимаю губы, — я просто куплю новые. Лучше чем эти. Вы мне еще благодарны будете. Мама прислала Слизерину набор метел плюс запасные, последняя разработка в коллаборации Холихедских гарпий с Нимбусом. И письмо из разряда “вот это мой сын, конечно, ахаха” мне лично. Ни на одной из этих метел я так и не полетел, потому что Паркинсон придумал какое-то уродское проклятье, не пускающее меня на поле. И не спать несколько дней определенно не помогло, когда через неделю на меня накинули одеяло и избили в синеву. Никакой благодарности. Но я не жаловался, некоторых людей действительно трудно любить. И самое смешное — это все вообще было не важно, я не запомнил бы. Но отец прислал потом эти же модели Гриффиндору и я так ахуел как никогда в жизни. Я даже написал маме: “Этот твой муж, просто Дно Марианской впадины”. “Мне показалось это смешным” .P.S. Гарри Поттер “АХАХ” P.S. Больше не твой сын, Северус Уизли. Потом Скорпиус разбудил меня в шесть утра и такой: твоя семья сошла с ума. — Что такое? — Вчера выгрузили еще метлы, какая-то экспериментальная разработка, такая свежая что они даже без оттиска. Останови это. — Чо, не нравится на хороших метлах летать? Малфой закатил глаза. И это тоже бы я не запомнил. Потом Тедди увидел меня в синяках, злился, пыжился и в качестве “поддержки” решил сказать мне при Джеймсе: — Блин это вообще ужасно, Ал, не могу поверить что дядя такую хуйню сделал. Но ты же знаешь что твоя мама всех за тебя порвет, она тебя очень любит. Они все ругались про этот квиддич, она даже уехала на Гриммо, типа площадка ближе и чемпионат скоро, но понятное дело что она это из-за тебя… Я медленно повернулся и встретился взглядом с Джеймсом. Они ругались не в первый раз, они вообще периодически склонны к этому, но я не вспомнил этого. Помню только как брат на меня посмотрел. И усмехнулся. — Мама съехала из дома из-за тебя, класс. “Из-за того что ты хотел мне поднасрать и став загонщиком опередить меня. Не-у-да-чник”. Тогда мы и пропустили первый семейный праздник: все приготовили, но у меня была пересдача тупого курса истории магии, я уезжал обратно пораньше, а мама написала, что задерживается на тренировках. Я собирал вещи и танцевал под “хор мертвых бродяг”, а Джеймс сидел за моим стулом с моим подарком, потом сказал: — Они с отцом похоже расстались из-за тебя. Джеймс Поттер ненавидит меня. Скорпиус Малфой ненавидит меня. Папа ненавидит меня. Что же. Я помню маму лучше, чем Джеймс и Лили. Она читала мне сказки по ночам, а не им, потому что сидела со мной в Мунго. Возила на своей метле, на больничные осмотры, а оттуда на тренировку команды, где я стоял на пустых зрительских местах, на цыпочках и смотрел на красную молнию - мою маму. Она вместе со мной включала разные пластинки и танцевала, управляя моими руками, и мы смеялись и терлись носами. И в этот момент нас было двое, ведь больше никто не переболел оспой в доме и не мог посидеть со мной во время простуды, пока не пришли анализы. Она готовила для меня отдельную еду “ведь у меня такой слабый организм и особая диета”. И я лежал головой на ее коленях, когда боялся кошмаров. Джей стучал в мою комнату. — Мам…— Он прикусывал губу. — Хочешь чтобы я с тобой посидела, солнце? — Улыбалась она, перебирая мои волосы. Он неуверенно кивал. — Сейчас, конечно. Только Альбус заснет. О, я долго не засыпал. И улыбался. — Мама — моя! — смеялся я и Джеймс был белый и злой. — Мерлин, Альбус, мама не может быть твоя, она наша общая мама, тупой ты, мелкий… Но я дрался за это. Мама была моя. Комната была — моя. Игрушки — мои, а не Лили и ее дурацких друзей. Музыка на общих праздниках была моя, даже если никому не нравится. Отдельный особый завтрак в виде смешных привидений — мой. И большие красивые праздники тоже для меня. Когда шляпа сказала то, что сказала, весь зал молчал. А Джеймс смеялся. Интересно что он скажет когда меня похоронят. — Не хочешь влиться в клан? — Спрашивает Марлин, двигая мои ноги с дивана. — Прости, — говорю, с притворной увлеченностью переворачивая страницы Пророка, — мне яйца мешают, у вас там никого с ними не принимают. Марлин бьет меня по ноге. — Да что?! Я сажусь и хмурюсь. — Надо выиграть очки для Слизерина. МакГрей подсчитал их и похоже в этот раз нам нужно пустить в ход “непростительные заклятия” */метафора типа - “тяжёлую артиллерию”/ — Воу, — я откидываю газету в сторону, — неужели есть конкурс зрелищных самоубийств? — Нет, но есть что-то в чем ты мог бы выиграть. Чемпионат зелий. Мы помолчали. Она — многозначительно, а я тупо. Рядом шуршали вернувшиеся с лекций соклановцы и Скорпиус как всегда собиравшийся пробраться к окну, кинул на меня и Марлин удивленный взгляд. Поднял бровь. Мы с Марлин пожали плечами. Он полез к своему любимому месту, к жесткому деревянному стулу с видом на осень. — Ну и нахрена это мне? — Говорю. — Я тебя поцелую. — Ну и нахрена это мне? — Скорпиус тебя не убьет. — Ну и нахрена это мне? — …Демон! — прогремел Малфой со своей пыточной скамьи, — Северус, выиграй хоть один школьный чемпионат разок в своей жалкой жизни неудачника. Мы с Марлин опять помолчали. Каждому участнику чемпионата выдавали ограниченный набор ингредиентов. Три или четыре из них можно было убрать. До четырех добавить. Создать зелье. Потом красиво подать и представить легенду. — Вот в ваше время проводили такие тупые чемпионаты? — Спрашиваю я настоящего Северуса. Он игнорирует меня. Порой от него есть толк когда он подсказывает интересные лайфхаки мне под руку. Но в этот раз все что он говорит: “и вы еще хотите назвать это зельем?” Невероятно полезный дядька! Через несколько дней я подумал, что пришло время вскрыться. И чтобы Марлин со Скорпиусом было не так обидно от потерянных очков — хотя бы сделать это в спальне брата. Потому что, похоже, силы мои были не велики, а мозг — туп, как чувство юмора нашего преподавателя по уходу за магическими существами. На Чемпионате я был пятым в очереди представить зелье. И должно быть самым нервным. Закатил рукава, пока ходил кругами в коридоре. Марлин и Скорпиус стояли у стены как надсмотрщики и бесили меня. — Рукава, — говорит Малфой. — Чо? — Я бешусь. Лохмачу черные волосы. Окрашенные черные волосы. Он смотрит на мои руки. Все в танцующих скелетах, птицах и бабочках. Я зло опускаю рукава. Блять еще и замочу может форму теперь. — Не мельтеши. Ты же гений, — хмыкает Марлин. Это не помогает. Я чувствую искренность и поддержку теперь и знаю, что у моего проигрыша появилась цена. Их разочарование. — Подыши как перед тренировкой на квиддиче, — говорит Скорпиус. Я дышу как перед смертью. Они оба непростительно спокойны! Когда меня объявляют следующим, я говорю им: — Не верьте в меня. Я все проебу. И захожу в кабинет под их аплодисменты. В отличие от остальных мой котел — маленький. Самый маленький, из тех, которые у меня были. Десять на десять. Он из прозрачного огнеупорного египетского камня. Устанавливается на тонкие ножки из датского гномьего железа. Вся комиссия смотрит как я аккуратно устанавливаю эту небольшую конструкцию. Ингредиентов пять и все они тоже — маленькие малыши, новорожденные ростки и едва вылупившиеся из скалы кристаллы. Это зелье не надо смешивать. Все хрупкие ингредиенты плавятся в мгновение ока, и когда я растираю в кулаке крылья закатной феи, необратимое солнечное марево заливает кабинет мерным светом. Бабочки рождаются и медленно выбираются из серебристого раствора. Расправляют крылья. Снимаются с края котла и летят в разные стороны. Когда первые любопытные лапки опускаются на неуверенно протянутую ладонь Макгонагалл, все смотрят на меня, в пылу работы закатавшего рукава. Но не обращают на это внимание. — Не бойтесь, — я улыбаюсь. — Их можно съесть. Макгонагал неуверенно смотрит на насекомое, но оно становится стеклянно-сахарным на ее руке. — Какой эффект? Я медленно опускаю рукава. — Вы будете чувствовать себя любимыми. Десять минут. И никто не ест, все боятся чувствовать себя любимыми. Только преподаватель по зельям пробует, чтобы сказать что зелье работает. — Это не работа ремесленника. Я давлюсь собственным сердцем. — …Это несомненно искусство, — заканчивает он. Клан приветствует меня довольными кричалками. А как же, сто очков Слизерину. Впервые живые не бесят меня, пока я нахожусь среди них и пью с ними сахарное вино. Живые вокруг говорят и веселятся, так они празднуют каждую победу. Я почему-то чувствую себя опустошенным и оглушенным, но не могу уйти, боясь спугнуть это редкое чувство принадлежности. Я почему-то чувствую тошноту, и при этом мне странно хорошо от того что мои колени упираются в бедро Скорпиуса. Это напоминает редкие посиделки с братом. Его тепло противозаконным физике образом поднимается выше по моему телу. Его рука упирается в мою ногу когда мне кажется что я засыпаю, когда во мне рождается странное чувство узнавания, отрицательного узнавания этой тошноты. Я кашляю, пытаюсь подняться и не могу. И это беспомощное движение привлекает его. Он поворачивается и смотрит на меня, его лицо словно отдаляется хотя оно на месте, он вообще подается вперед, проводит рукой по моему лицу и его голос тихий, неслышный внезапно раскалывает веселый гомон, как падение раскалывает зеркала. — Лекарей. Сейчас. Его ладонь в моей крови. Моя мантия в моей крови. Мама была моя. Комната была — моя. Игрушки — мои, а не Лили и ее дурацких друзей. Музыка на общих праздниках была моя, даже если никому не нравится. Отдельный особ ый завтрак в виде смешных привидений — мой. И большие красивые праздники тоже для меня. Деньги для меня. Время для меня. Отличные оценки для меня. Добрые истории про Смерть для меня, все, все, все для меня. Потому что Джеймс будет жить долго-долго. А я умираю.