Мраморный сад

      Смотря на мраморные скульптуры, иногда невольно задумываешься, как способен кто-то вдохнуть в камень жизнь и сделать его человеком? Или как способен кто-то покрыть живого человека мрамором, навеки заковав внутри бесчувственного камня?       Перед входом в Мраморный дворец тянулась широкая, вымощенная галькой дорожка. Извилистые тропинки петляли вокруг всей территории величайшего здания Охемы, огибая фонтаны, плодовые, цветущие деревья, рассаженные всюду цветки, которые в изобилии окружали каменные лавочки.       Здесь всегда было тихо и спокойно. Несмотря на то, что Охема – священный город, центр всего хрупкого мира, людей здесь действительно было немного. Можно даже сказать, критично мало. Шум и приглушенные голоса, плеск воды доносились из купален внутри дворца. Но когда сидящие на ветвях деревьев птицы напевали мелодию, вылетало из головы все, кроме их мелодичного голоса и шума воды из одиноко стоящих фонтанов. Однако вся красота круга-аллеи была в другом.       По всему периметру дворца между деревьев были установлены высокие мраморные статуи богов и героев. Статуи, олицетворяющие подвиги героев Амфореуса. Зеленые кусты вперемешку с лавандой, чей запах пропитал все вокруг, были подстрижены в форме облаков. В центре небольшого каменного круга, выложенного на земле белыми и синими с позолотой камнями причудливыми узорами, будто водоворот, стоял небольшой фонтан с каменной статуей нимфы, льющей воду из сосуда, который та держала на плече. По обеим сторонам от нее, чуть ниже, на постаментах находились маленькие статуи выпрыгивающих из воды рыб.       Конечно, ни один великий скульптор не отказался бы от возможности воссоздать из камня величайших защитников Охемы, всего Амфореуса – златиусов. Работ, претендовавших на место в аллее героев, было до небес. Однако лишь две – от одно и того же автора – смогли зацепить внимание Сената, который, несмотря на длинный список причин, почему нельзя доверять златиусам и чужакам из-за предела неба и верить в их альтруизм, велел поставить статую «там, где на нее сможет смотреть весь мир».       И теперь, проходя ко входу в Мраморный дворец, нельзя было не зацепиться взглядом за возвышающуюся скульптуру златиусов. Те были сделаны в человеческий рост и от живых людей отличались лишь одним – они были мраморными. Поразительное сходство черт лица и самых мельчайших деталей создавало ощущение, что статуи вот-вот оживут и впервые глотнут свежего воздуха.       Ближе к часу ясности практически все жители предпочитали нежиться в купальнях, поэтому перед Мраморным дворцом не было ни души.       Или одна… душа.       Кастория разгладила складки на платье и бросила взгляд на героически изображенные фигуры Мидея и Фаенона, прикрывающие друг другу спину, Аглаю с выставленной вперед рукой, вокруг которой вились натянутые нити – те были выполнены настолько тонко, что становились прозрачными, когда на них падал солнечный свет, на Трибби, Трианну и Триннону, которые, держась за руки, мягкими застывшими улыбками внушали надежду на светлое будущее, и на Анаксу, чей взгляд больше походил на пулю из скорострельного, убойного пистолета. Под прицелом его взгляда станет неуютно даже, наверное, самой Танатос.       «Герои Амфореуса», — гласила выгравированная на табличке фраза. Кастория перевела взгляд в сторону. Чуть дальше, между душистой лавандой и сливовых деревьев с белоснежными цветками, стояли еще одни полюбившиеся ей фигуры. Пройдя по каменной дорожке, она остановилась перед каменной табличкой.       «Герои Амфореуса, что упали с неба».       Кастория улыбнулась кончиками губ. Воспоминание, как они впервые пришли сюда пару дней назад вместе с остальными, яркими красками заиграло в сознании. Мидей не удержался от колкой фразы о том, что, судя по выходкам Келуса, его безумным идеям и совершенном отсутствии инстинкта самосохранения, он уж точно свалился с небес. И вдобавок ударился по пути головой. Фаенон и Аглая закашляли, едва сдерживая рвущийся наружу смех при виде того, как щеки Келуса покраснели, а сам первопроходец грозился чуть позже прийти и собственноручно приписать маркером рядом с «Мидеймос, наследный принц каструма Кремноса» скромное «очаровательно краснеют уши, когда злится». Дань Хэну и Фаенону еще пришлось разнимать их и умудряться не позволить всю оставшуюся прогулку по аллее одному из них прибить другого.       «Как дети малые», — часто говорила Аглая, добродушно улыбаясь.       С губ Кастории сорвался тихий вздох. Она опустила голову.       Мидей и Келус вечно спорят друг с другом.       Но когда Келус валится с ног от усталости, Мидей всегда – пусть и неохотно – придерживает его, помогая дойти до купален. Когда он истощает себя на поле битвы настолько, что не может и пошевелиться, Мидей тащит его на руках.       Фаенон и Келус быстро нашли общий язык.       И, когда они заключают друг с другом разного рода пари от «какое яблоко упадет с дерева первым» до «кто победит больше врагов: Фаенон или Мидей», в случае победы один из них по-дружески пихает другого в плечо и протягивает ладонь в ожидании поставленных на спор золотых монет.       Аглая и Келус не общаются на стратегические темы.       В природу того, что Келус со своим духом Освоения никогда не следует плану, но каким-то образом все равно умудряется выполнять все поручения Аглаи на отлично. Иной раз, когда никто не смотрит, та может решиться осторожно потрепать его по голове.       Трибби и Келус, когда их оставляют без присмотра, могут взорвать планету.       Аглая всегда закатывает глаза, когда они гуляют по городу вместе, а следовательно, к вечеру стоит ждать жалоб от жителей: «Кто-то решил, что запустить ракету в мою купальню будет увеселительной идеей!», «Кому-то взбрело в голову посадить химер на ракеты и пустить их летать по священному саду!» и еще целое море негодований, связанных с тем, что самодельная безвредная ракета либо во что-то попала, либо на нее кого-то посадили. А когда Аглая собирается проводить с нашкодившими «детьми» беседу, те уже валяются в кресле в обнимку с толстой книгой мифов и легенд. Трибби сидит на подлокотнике и, положив голову Келусу на плечо, мирно спит, как и сам Келус. Аглая тяжело вздыхает, не в состоянии злиться. Зато в состоянии заставлять Дань Хэна и Фаенона перетаскивать их по номерам, чтобы лишний раз не будить.       Анакса и Келус… обычно их общение выглядит весьма однотипно.       «Слушай, Анакса…» — «Анаксагор», — терпеливо поправляет ученый.       «Анакса, а когда…» — «Анаксагор».       «Анакса, а почему…» — «В твоей голове есть хоть крупица мозгов или она у тебя пустая? Сколько раз я должен повторить? Анаксагор».       Келус понимал все с первого раза, но при каждой удобной возможности не может удержаться от подобного веселого – как считает сам Келус (действительно, что может быть веселее, чем действовать кому-то на нервы?) – занятия. Анакса же считает, что, назови его Келус еще хоть раз неполным именем, он лично заклеит ему чем-нибудь рот. Иногда даже не сдерживается и действительно закрывает его рот ладонью. На что только не пойдешь, чтобы посидеть в тишине.       Дань Хэн и Келус, казалось, только и делают, что касаются друг друга.       Невзначай или специально. Келус может повиснуть у него на шее, драматично заявляя, что упадет от усталости, если сделает еще хоть шаг. Дань Хэн может случайно задеть его руку, часто кладет ладонь ему на плечо, призывая успокоиться или в качестве молчаливого утешения.       Касания. Касания... Касания…       Кастория опустила взгляд на свои руки.       «Лучше не распускай здесь руки. Ты не создаешь проблем, когда ничего не трогаешь».       «Мисс Кастория, вы не подождете снаружи? Нам всем так будет спокойнее».       «Это слуга смерти? Кому взбрело в голову приглашать ее?»       Касания… Для Кастории это было чем-то заоблачным. Недосягаемой звездой, к которой как бы сильно ни тянулся, достать не можешь. Она подолгу смотрела на ладони, сжимая и разжимая пальцы. Неужели эти руки могут нести лишь смерть и разрушения?       Хотелось кого-то обнять.       Невыносимо было смотреть, как в порыве эмоций люди кидались друг к другу, сжимая в крепких объятиях, прогуливались по улицам Охемы, держась за руки, подставляли свое плечо, чтобы товарищ мог опереться. Кастория часто становилась зрителем подобных сцен. И с самого детства не могла избавиться от желания сыграть хотя бы в одной из них роль. Пусть даже второстепенную и незначительную. Просто мимолетное касание, которое дало бы понять, что да. Ты не одна. Ты нам нужна.       Но то были лишь глупые детские мечты, сопровождаемые холодным одиночеством. Таким же ледяным и вечным, как реки Танатос.       Кастория неторопливо подняла взгляд на статую первопроходцев перед ней. Эта величайшая, теперь одна из самых известных статуй еще раз доказала, как искусны скульпторы в своей стихии, во власти камней. Как те из ничем не примечательного булыжника могут сделать произведение искусства.       Взгляд задержался на лице Келуса. Да, мастер и вправду постарался, в точности передав всю его природу. Слегка приподнятые уголки губ, маленькие ямочки на щеках, теплый улыбающийся взгляд, пусть и сделанный из мрамора. Зрачки скульптор создал из чистого золота. Пара тонко выполненных прядей падала на его лицо, но это не мешало воображению представлять, что перед ней человек. Эту статую можно было смело назвать расцветшим цветком искусства. Хрупким и нескончаемо прекрасным.       Хочется тебя обнять.       Кругом, как и минутами ранее, никого не было. Лишь одна парочка, стоящая рядом с широкой лестницей перед входом в Мраморный дворец. Простояв в тени величественных статуй еще пару секунд, те вошли внутрь. Наступила тишина.       Рядом никого нет.       Хочу тебя обнять.       Как мотылек, привлеченный пламенем, она кинулась к нему.       Руки сомкнулись за спиной мраморной статуи, крепко сжимая в объятиях. Холодный камень приятно обжигал открытые участки кожи, но Кастория чувствовала скорее фантомное тепло. Ведь это Келус. Пусть и лишь статуя. Пусть и ненастоящий человек. Это тот, кого так отчаянно хотелось обнять. Ведь поведение и характер Келуса действительно вытесняли сами по себе все проблемы и переживания. Келус в принципе одним своим присутствием мог успокаивающе действовать на людей.       С тобой так спокойно.       Хочется тебя обнять.       Кастория сильнее обхватила руками торс статуи. Пока в груди разливалось приятное тепло, а она представляла, что обнимает живого человека, приходилось параллельно молиться всем титанам и божествам, каких она смогла вспомнить, чтобы никто не застал ее в таком положении. Выглядело это, наверное, безумно.       Но это было необходимо. Это были особенности ее безумия, особенности безумного одиночества, которое все крепче сжимало цепкие пальцы на шее, мешая спокойно вдохнуть. А сейчас она нашла единственный способ бороться с этим удушающим чувством одиночества.       Жуткая мысль внезапно засела в сознании – а если статуя треснет и распадется от ее прикосновения? Кастории показалось, что в этот момент статуя действительно начала трескаться и рассыпаться прямо у нее в руках. Поэтому она крепче обняла его, будто кто-то собирался насильно оттащить ее от него. Это должны были быть объятия разрушений, боли и горя. Но ничего подобного не происходило. Статуя оставалась равнодушно стоять на невысоком постаменте, не шевелясь. Не трескаясь. Не исчезая.       Кастория прикрыла глаза, проведя рукой по его спине и сжав ладонь на плече. Он здесь. Не разрушается. Не исчезает.       — Что ты делаешь?       Стоило за спиной раздаться голосу обладателя золотистых глаз, как Кастория отпрянула от статуи с такой скоростью, что едва не свалилась на землю. Она отступила еще на пару шагов, торопливо стала отряхивать платье и смотреть куда угодно, лишь бы не в глаза Келуса.       Келуса. Не статуи.       Кажется, титаны все же не услышали ее молитв.       — У тебя на плече насекомое сидело, — вполголоса пояснила Кастория, а затем, напустив на себя привычный отстраненно-важный вид, подняла голову. — Я хотела сдуть.       Но стоило только взглядам пересечься, как вся уверенность и холодная сосредоточенность куда-то подевались. Какой стыд и позор. Кастории хватило сил смотреть в его проницательные золотые омуты еще пару секунд, а затем, заметив усмешку на лице Келуса, она поспешно отвернулась.       — Ну да, — хмыкнул он, — я так и подумал.       Наступило тяжелое молчание, нарушаемое лишь шелестом листвы, колыхаемой легкими порывами ветра и брызгами в фонтане. До ушей доносились тихие разговоры и смех из купален внутри дворца. Кастория думала… рассчитывала, что Келус вместе с остальными будет там же, но, видимо, что-то потянуло его погулять на свежем воздухе. Вот так совпадение.       Она вновь подняла на первопроходца взгляд. Тот уже смотрел куда-то в сторону, наблюдая за кружащими вокруг душистых цветков бабочками. Его лицо с выражением вселенского спокойствия действительно навевало умиротворение и покой. Гармонию в душе. Кастория сжала кулаки, чтобы воспротивиться желанию подойти и… попросить коснуться.       Но почему-то ей казалось, что Келус и так все понимал. Просто делал вид, что ничего не знает.       — Мне просто хотелось… — золотой взгляд, устремленный на нее в мгновение ока, заставил на секунду замолчать, — …кого-то обнять.       Кастория прикусила внутреннюю сторону щеки. Она не хотела заводить этот разговор, тем более с гостем по ту сторону неба. Но слова непроизвольно сорвались с губ, словно выпорхнувшая на свободу из клетки птица. А забрать слова назад никак нельзя. Как и вернуть улетевшую вольную птицу.       Вновь повисло тяжелое молчание, практически ощутимое в воздухе. Казалось, даже птицы прекратили свою мелодию и вода зажурчала тише, как умолкшие в переполненном зале зрители перед финальным аккордом долгожданного представления. Келус тоже молчал, лишь внимательно смотрел на девушку в паре шагов от него. Подобное отсутствие ответа с его стороны всегда было чем-то пугающим. Потому что Келус всегда находил, что сказать. Что ответить и как обыграть ситуацию так, чтобы можно было что-то натворить и в то же время уйти безнаказанным.       Молчание с его стороны пугало. И о чем он только думает?       «О чем ты думаешь?!» — заколотилось в мыслях, когда первопроходец сделал шаг вперед, а затем еще один.       А когда Келус протянул к ней руку, Кастория машинально отшатнулась, попятившись назад.       — Что ты… — она напряглась, задержав дыхание, в грудь словно вонзили нож и прокрутили пару раз, — …делаешь?       Первопроходец все же дотянулся до ее руки, и, когда по тыльной стороне ладони распространилось чужое, непривычное тепло, Кастория замерла. Или замер весь мир. И Кастория до смертельного холода боялась, что вместе с миром замерло и сердце человека напротив.       Но Келус продолжал смотреть в ее округлившиеся от ужаса глаза своими золотыми омутами. Она даже не успела отскочить назад, чтобы не допустить очередной авантюрной и катастрофически необдуманной выходке первопроходца прийти в действие. Все произошло слишком быстро и слишком… приятно.       Жар огня его кожи прильнул к ее ледяным рукам.       Как и тогда, в Роще Муз, от его прикосновения ничего не происходило. Возможно, это было обусловлено тем, что Келус – сосуд для Стелларона. И это семя Разрушения в груди не так-то просто готово отдаться в объятия Танатос.       — Что? — ответом на полный ужаса и нескрываемого удивления взгляд Кастории послужила привычная улыбка, которая могла свести с ума любого, кто попадет под ее прицел.       Келус в принципе нравился очень многим: кого-то восхищала его манера поведения, безрассудный характер и незабываемые впечатления, приятным послевкусием оставляющие воспоминания о такой яркой личности. А творческих людей, которых на Амфореусе, тем более в Охеме, было до небес, восхищали его аккуратные черты лица. Кастории было забавно наблюдать иногда за тем, как художники, завидев на коже первопроходца царапинку, заработанную после очередной миссии, театрально вздыхали, возводя руки в небу.       — Видишь же, что ничего не произошло, — спокойным тоном вновь заговорил он и увереннее взял ее за руку.       — Но если…       — Во мне Стелларон, — с горсткой печали и в то же время с видом, будто в его рукаве все козыри мира, напомнил Келус. — Поверь, это живучее семя Разрушения не так-то просто перебороть.        Взгляд, который Кастория в этот момент обратила на первопроходца был из ряда тех взглядов, когда ребенку, чье детство прошло в страхе, одиночестве и суровых правилах, разрешают совершить какую-то безнаказанную шалость. В глубине ее взгляда действительно будто заискрился огонек надежды и радости. Как первая появившаяся на небе звезда после темной ночи без светил.       — Значит… — несмело начала она и подняла свободную руку; та зависла в сантиметре от груди первопроходца, — можно?       Тонкие длинные пальцы обхватили ее собственные – дрожащие, застывшие в неуверенном жесте. Келус сжал руку Кастории и смело положил на свою грудь, на место, где обжигающим теплом давал о себе знать Стелларон.       — Да.        Точка невозврата уже пройдена. Да, можно… Все мосты сожжены.       Она бросилась к нему с такой скоростью, что едва не сбила с ног. Ледяные руки, никогда прежде не ощущавшие тепла чужих прикосновений, сомкнулись вокруг его шеи, крепко обнимая. Келус положил руки ей на спину и прижал ближе к себе.       В голове Кастории ударами в висках билась одна мысль: «Он обнимает меня».       В голове Келуса же звучало другое: «Дань Хэн и Мидей прибьют меня сами, если узнают, что я делаю во имя Освоения. И никакой Стелларон мне не поможет…»       — Ты что, идиот?! — раскатом грома прозвучал голос Мидея.       Казалось, его повышенный тон услышала не только вся Охема, но и каструм Кремнос вместе с ней. Всем присутствующим даже показалось, что вазы в доме затряслись. Анакса недовольно цокнул языком и помассировал пульсирующие от раздражения виски.       Трибби обернулась к Келусу с очаровательной улыбкой.       — Мидейчик хочет сказать, что это был необдуманный поступок на грани с ребячеством, который мог повлечь за собой весьма неприятные последствия и…       — Нет, я сказал именно то, что хотел, — со сталью в голосе возразил Мидей, складывая мускулистые руки на груди, и, для закрепления, повторил: — Ты идиот!       — Да брось, — Келус одарил его своей фирменной обворожительной улыбкой, но воин лишь сильнее нахмурился, стиснув челюсть, — ничего ведь не случилось.       — А если бы случилось?! — продолжил истекать ядом недоверия он. Мидей закатил глаза и фыркнул, отведя взгляд в сторону. — Придурок.       — Говоришь так, будто волнуешься, — еще одна обращенная к наследному принцу улыбка. Мидей сжал кулаки и, Келус был уверен, если бы они сейчас находились наедине, один из этих кулаков прилетел бы ему в лицо.       Аглая улыбнулась одними глазами и с тихим вздохом произнесла:       — Не жалеешь, что так рискнул своей жизнью?       Взгляды Келуса и Кастории пересеклись. Она, однако, быстро отвела свой, смотря куда-то вдаль, но первопроходец не мог не заметить ее сияющих радостью глаз и легкой улыбки. Он бы не жалел, даже если бы отправился прямиком в царство Танатос.       — Не жалеет, — ответил за него Мидей, возводя очи к потолку. — У него напрочь отсутствует всякое представление об инстинкте самосохранения.       — Ах ты..!