10. Живые среди пепла

Задание начиналось как обычная проверка груза — документы, отчёты, возможно, пара коробок, и всё. Адриана поехала с парнями за компанию, посмотреть как все происходит. Но с каждым моментом, когда они подъезжали к месту, что-то не сходилось. Легкая тревога в воздухе ощущение, что что-то вот-вот пойдет не так. Они оказались на территории, на которой им не стоило бы быть. И почти сразу же выстрел. — Засада! — крикнул Эрен, отскакивая в сторону. Пули, как свистящие ядовитые стрелы, прошли рядом с ними. Эрен и Жан тут же начали стрелять в ответ, прикрывая Адриану. Но как бы быстро они не двигались, за ними была целая армия. Их окружили. — Жан! За укрытие! — прокричала Адриана, кидаясь за железный контейнер. Жан схватил её за руку, быстро толкнув в безопасное место. Выстрелы лились с обеих сторон, и каждый, кто вставал, рисковал стать мишенью. — Чёрт, мы в ловушке, — стиснув зубы, сказал Жан. — Мы должны держаться! — прокричал Эрен, изо всех сил стреляя по врагам, не давая им подойти ближе. — Босс. Нас окружили, это подстава, нам нужно подкрепление. — передал по рации Жан. Но пули продолжали сыпаться, и вскоре одна из них пробила Жану бедро. Он почти упал, но вовремя схватился за ближайший контейнер. — Держись, Жан! — крикнул Эрен, подбежав к нему и продолжая отстреливаться. Адриана наблюдала за всем сзади, не отрывая глаз от происходящего. С каждым новым выстрелом в воздухе, с каждым мгновением их шансов на спасение становилось всё меньше. И тут, как в кошмаре, она поняла: её друзья нуждаются в ней. — Мы не можем держать оборону вечно! — крикнула она. — Их слишком много! Но тут снова раздался выстрел — Эрен схватился за живот, его лицо исказилось от боли. Он упал на колено. Адриана не знала, что делать. Её сердце сжалось от страха, но её разум всё ещё работал. Она бросилась к Эрену, укрывая его своим телом от пуль. — Ты жив? — шепотом спросила она, потрясая его за плечо. — Да, но… — Эрен едва мог ответить, глаза его начинали тускнеть от боли. В этот момент, когда воздух был полон выстрелов и паники, Адриана сделала то, что должна была: она схватила пистолет и, поднимаясь, начала отстреливаться, пыталась вспомнить чему ее учила Ханджи в тире. Но все никак не получалось сложить картинку в реальном мире. В её глазах больше не было страха, только четкие нажатия на курок. Руки были уверенными, хотя её сердце тряслось. Один из врагов прорвался, и она выстрелила, почти не задумываясь. Мужчина замер, кровь пошла рекой, и Адриана почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Но не было времени задумываться. Была лишь необходимость защитить своих. Она повернулась, с каждым шагом приближаясь к Эрену, который пытался встать, но не мог. — Всё будет в порядке, — она произнесла это скорее для себя, чем для него. Её глаза метались по полю боя, стараясь найти выход, но когда она взглянула на их окружение, поняла: без помощи они не выберутся. Шум мотора, затем стрельба, и появление их спасителей — Микаса, Конни, Саша, Ханджи. Остальные бойцы… Стоп, что? Даже Эрвин и Леви приехали? Леви не позволял себе и другим роскоши эмоций. Хладнокровный и молниеносный, он двигался с поразительной точностью, словно смертоносная тень, едва уловимая глазом. Каждое его движение было выверено до мелочей, не теряя ни мгновения, он разил врагов один за другим, не оставляя им ни шанса на ответ. Несколько коротких, стремительных секунд и вокруг вновь воцарилась тревожная тишина. Всё было кончено. Пространство, только что кишащее угрозой, стало пустым. Чистым. Под его контролем. Ханджи и Эрвин действовали, как единое целое. Между ними не требовалось слов — каждый знал, где должен быть и когда. Их координация казалась почти сверхъестественной: когда Эрвин отвлекал на себя внимание, Ханджи наносила точный удар с фланга. Она двигалась с азартом, характерным только ей, с горящими глазами и лёгкой тенью безумия в улыбке. Но в этом хаосе была дисциплина, точность, граничащая с гениальностью. Они прикрывали Леви и остальных так, словно предвидели каждый шаг друг друга, каждый поворот боя. Это была не просто слаженность — это было доверие, выкованное в огне бесчисленных сражений. Когда основная угроза окончательно миновала, и стало ясно, что все живы, напряжение наконец отпустило. Адриана почувствовала, как дрожь пробежала по её телу, и ноги вдруг стали ватными. Сердце колотилось в груди, вырываясь наружу, словно напоминая: ты жива, ты всё ещё здесь. Её дыхание сбилось, и она невольно пошатнулась, почти теряя равновесие. На краткий миг ей показалось, что она рухнет прямо здесь, среди обломков и трупов, под тяжестью только что пережитого. Но она выпрямилась. Стиснув зубы, сделала глубокий вдох. Это не первый раз. Она не позволила себе упасть. Не сейчас. Не на глазах у них. Она вновь собрала волю в кулак, подавив нарастающий ком в горле. Страх и слабость останутся на потом. Сейчас — только вперёд. Эрен и Жан были ранены, и её единственным приоритетом теперь было спасти их. Она без замедления начала оказывать первую помощь, несмотря на нервное потрясение, которое до сих пор сковывало её. — Держись, Жан, как же я без твоих шуточек то жить буду? — нервно пошутила она, пытаясь остановить кровотечение на ране Жана. Его глаза были полны благодарности, но он уже был на грани. Собрав все свои силы, она продолжала работать. Она даже не заметила, как её руки затряслись, но она продолжала работать, переходя к Эрену. — Адриана… ты в порядке? — спросил Жан, пытаясь сидеть, но лицо его было бледным. Адриана ничего не ответила. Она была слишком занята, чтобы думать о себе. Но её действия были автоматичны. Когда последние выстрелы стихли и эхо рассеялось в далёких развалинах, над ангаром воцарилась пугающая, почти звенящая тишина. Воздух ещё хранил запах пороха, крови и металла. Пыль медленно оседала, как тяжелое покрывало, и каждый вдох давался с трудом, не только из-за усталости, но и от тяжести пережитого. В этой гнетущей тишине каждый звук, скрип обуви по земле, дрожащий вздох, хруст камней казался оглушающим. Леви шагал уверенно, но его движения были чуть резче, чем обычно. Он не терял времени на слова, проверяя каждого по очереди. Его взгляд, острый, как лезвие клинка, скользил по лицам товарищей, будто выискивая мельчайшие признаки боли или слабости. Он останавливался на мгновение у каждого, коротко кивая, не задавая лишних вопросов он умел видеть без слов. За холодной маской командирской отстранённости пряталось нечто большее: тревога, которую он не имел права показывать. Но она всё же прорывалась в том, как он чуть дольше задерживал взгляд на раненом, в еле уловимом напряжении плеч. Он подошёл к Эрену, затем к Жану, бросив короткие, чёткие фразы, словно подтверждая: они ранены, но они живы. Когда же его шаги приблизились к Адриане, он вдруг замедлился. Она сидела на земле, словно приклеенная к ней, взгляд её был остекленевшим, застывшим где-то между страхом и оцепенением. Леви остановился перед ней, его тень закрыла её от тусклого света. Он смотрел на неё молча, всего лишь пару секунд, но в этих секундах было больше, чем в часах разговоров. — Как ты? — спросил он наконец, негромко, почти шепотом. Его голос прозвучал хрипло, с металлическими нотками усталости. Он не повышал тон, никогда не повышал, но сейчас в его словах была особая, нехарактерная мягкость. Тот, кто знал Леви близко, уловил бы это мгновенно. Адриана подняла глаза. Она будто возвращалась издалека. Губы дрогнули, но слов не последовало. Её руки дрожали, пальцы вцепились в ткань на коленях. Лицо побледнело, как полотно, и дыхание сбивалось, будто сердце не могло справиться с наплывом ощущений. Леви видел это множество раз, он знал этот взгляд. Когда-то он сам так смотрел в пустоту. И потому он не стал настаивать. Он просто опустился рядом, на корточки, на уровне её взгляда. Не прикасаясь, не говоря ничего лишнего, просто рядом. Когда Адриана начала опускать плечи, он осторожно подставил своё, не требовательно, а как бы между делом, с молчаливым предложением: «Если не выдержишь — опирайся». — Это было неизбежно, — сказал он тихо, глядя перед собой. Эти слова прозвучали, как факт. Как истина, высеченная в камне. В мире, где всё рушится, где смерть может настигнуть в любую минуту, важно помнить лишь одно — ты не один. Адриана медленно кивнула. Она чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Его присутствие, сдержанное, тихое, но мощное, словно щит, начало разгонять тьму, в которой она почти утонула. В этот момент она поняла, не всегда нужно говорить. Иногда просто нужно быть рядом. И он был. Этого было достаточно.

***

Когда они, наконец, вернулись в штаб, ночь уже плотно окутала улицы, словно стараясь скрыть всё, что произошло днём. Воздух внутри здания был густым, почти вязким, как перед грозой. Казалось, он пропитан напряжением, страхом и усталостью — как будто стены сами запоминали боль. Шаги по коридорам отдавались глухо, приглушённые и тяжёлые, будто ноги отказывались идти дальше, боясь вновь столкнуться с неизбежным. Физическая угроза осталась позади, исчезла где-то там, среди руин и крови, но это не принесло облегчения. Наоборот, напряжение только усилилось — не внешнее, а внутреннее. То, что они пережили, было больше, чем просто бой. Это было прикосновение к самому краю, к той тонкой грани, где жизнь и смерть уже не противоположности, а две стороны одного лезвия. Каждое их движение, каждое принятое решение стало частью этого баланса, где ошибка измерялась не только ранами, но и утратами. Адриана сидела на кресле у дальней стены, чуть склонившись вперёд, будто под тяжестью невидимого груза. Свет из окна падал на неё косо, выхватывая из полумрака лицо и руки. Её пальцы дрожали едва заметно, но постоянно, как листья на ветру после бури. На коже всё ещё засыхала кровь, чужая и, возможно, своя. Но куда страшнее была не эта внешняя грязь, она смоется. Настоящее пятно поселилось внутри. Она знала: если сейчас позволит себе расслабиться, то трещина расползётся дальше. Её работа была её опорой. Быстро, чётко, когда нервозность наваливалась. Каждое движение было продиктовано необходимостью не потерять контроль. Адриана цеплялась за порядок, как утопающий за обломок корабля, потому что в хаосе можно выжить, только создав себе хоть какую-то структуру. Мысли клубились в голове, не складываясь в чёткие фразы. Они были обрывочными — лица, крики, кровь, первое убийство, голос Леви. Всё это накатывало волнами, сбивало дыхание, но она не позволяла себе тонуть. «Соберись», — повторяла она про себя. — «Ты нужна. Здесь и сейчас». Она не искала ответов. Где-то в глубине души Адриана уже давно смирилась с тем, что в этой жизни объяснений не будет. Не в этом городе, не в этом мире, где всё решается не правдой, а выстрелом. Здесь правда тонет в крови, а справедливость в тени сделок, предательств и уговоров, заключённых на задворках клубов, в прокуренных кабинетах и на тёмных улицах. Это была не война в привычном понимании, не бой за идеалы — это были разборки между семьями, кланами, династиями, где каждый шаг мог стать последним. Это было наследие старой крови и новых правил. И всё же, даже когда пули перестали свистеть, когда в воздухе осталась только гарь, она чувствовала: ничего не закончилось. Потому что в таких историях не бывает финала, только паузы между главами. И выжить в одной, не значит остаться в живых в следующей. Они были живы. Она — была. Пока. И это ощущение не приносило облегчения, а скорее давило, заставляя сердце сжиматься. Потому что за их выживание уже была заплачена цена. Не деньгами, не долгами — жизнями. И частью себя, той, что осталась там, среди гильз и разбитых стекол, уже не вернуть. Но Адриана знала: пока её руки могли работать, а разум не растворился в хаосе, она будет продолжать. Потому что кто-то должен. Кто-то должен закрыть глаза тем, кто не встал. Кто-то должен заботиться о тех, кто ещё жив. Кто-то должен делать эту грязную, молчаливую работу. В отдельной комнате лежали Жан и Эрен. Обоих зацепило. Не смертельно, но достаточно, чтобы добавить тишины в разговоры и тревоги в сердца. Жан, пытался скрыть боль за насмешками. Он улыбался, говорил вполголоса какие-то глупости, будто хотел растопить атмосферу. Но Адриана смотрела на него и не видела лёгкости. Улыбка его была кривой, натянутой, как маска. Внутри он горел от обиды, от бессилия, от того, что не смог защитить всех, кого хотел. В его взгляде не было шутки, там был гнев, направленный в первую очередь на самого себя. Эрен же молчал. Его всегда было трудно читать, но в этот раз особенно. Он сидел, опершись спиной о стену, голова откинута назад, взгляд устремлён в потолок. Но глаза его не были пустыми, в них бушевал шторм. Адриана уловила в этом взгляде не просто усталость, там была ярость, выжженная болью и чем-то древним, затаённым. Он был измотан, не физически, а душой. И, может быть, именно эта внутренняя боль пугала больше всего. Адриана подошла к ним молча. Без слов и лишних движений. Она проверила перевязки, поправила подушку под головой Жана, склонилась к Эрену, не задавая вопросов. В этой комнате слова были излишни. Они все говорили телом, взглядом, жестами. Здесь, в этом доме, в этой семье, в этой жизни, всё было сказано давно. Сейчас просто момент тишины, в котором держалась их хрупкая, но упрямая вера, что завтра они снова встанут. Несмотря ни на что. В дверь негромко постучали. Через мгновение она открылась, и в комнату вошёл Леви. Он остановился на пороге, не произнося ни слова, как будто взвешивал не обстановку, а сам воздух. Его лицо было непроницаемо, будто выточенное из мрамора, на котором не отражалась ни боль, ни усталость. Только эти серые и колючие глаза выдавали, что внутри у него что-то шевелится. Он прошёл несколько шагов внутрь, взгляд скользнул по Жану, по Эрену, по Адриане. Не суетясь, не раздавая приказов. Он не был здесь ради формальностей. Он пришёл, потому что понимал цену усталых лиц и тяжёлого взгляда в потолок после ночи, в которой слишком много чего закончилось и слишком мало началось. — Как они? — спросил он тихо, но твёрдо. Его голос был как щелчок затвора: сдержанный, точный, без украшений. Но в этом коротком вопросе скрывалась тревога. Не паника — нет. Леви не терял голову. Но в глубине его взгляда тлело беспокойство, настоящее, человеческое. Адриана подняла глаза. Их взгляды пересеклись — её, усталые, тусклые, с болью, ещё не высказанной; его — острые, внимательные, как скальпель. Он не давил, не торопил. Он просто ждал. Потому что знал: слова приходят не сразу, особенно после такой ночи. — Будут живы… Я справлюсь, — сказала она наконец. Но голос предал её. В нём была дрожь — тонкая, почти незаметная, как трещина в стекле. Он подошёл и сел рядом. Просто сел. Не стал наклоняться, не смотрел ей в глаза — знал, это было бы слишком. Он просто был рядом. В его молчании было больше поддержки, чем в сотнях речей. Это молчание не требовало благодарности. — Ты держишься, — произнёс он чуть позже. Его голос был мягче обычного. — Но если когда-нибудь захочешь выговориться — я рядом. Эти слова будто прорезали броню, в которую Адриана обернула себя с самого начала этой ночи. Она отвела взгляд. Её плечи дрогнули, но она не плакала. Слёзы — роскошь, которую они не могли себе позволить. — Не нужно, — прошептала она. — Я… я не знаю, что чувствую. Это же не просто операция. Не сделка, не зачистка. Эти люди… они жили. У них были семьи. А теперь… пусто. Она опустила взгляд, и в её лице проступило что-то страшное, нет, не истерика, не слабость, а чувство вины. Та самая вина, которая приходит не сразу, а потом, когда всё уже кончено, когда кровь остыла. — Это не армейская операция, не фронт. Это улицы. Это правила, которые мы не писали, но вынуждены соблюдать. Здесь не спрашивают, кто прав. Здесь спрашивают, кто остался. Он сделал паузу, перевёл взгляд на Эрена, потом — на Жана. Те едва дышали, но были живы. Благодаря ей. — Ты не дала им шанса, — сказал он. — Да. Но если бы ты колебалась хоть секунду, тебя бы сейчас здесь не было. И их тоже. Его слова не были оправданием. Это было признание. Признание в том, как устроен их мир — грязный, жестокий, беспощадный. Мир, где цена жизни определяется не правдой, а скоростью выстрела. Адриана сжала пальцы в кулак. Она чувствовала, как под кожей всё горит вина, страх, истощение. Но больше всего — пустота. — Я убила их, Леви, — сказала она, почти шёпотом, как исповедь. Он сдержано выдохнул. — Да, — подтвердил он. — Ты убила, спасая своих. Это не делает тебя чудовищем. Это делает тебя частью этой игры. Он встал, оставив после себя тяжёлую, но тёплую тень. Адриана подняла взгляд. В нём не было ответа, но было что-то крепкое, надёжное, то что помогает стоять, когда земля уходит из-под ног. — Ты однажды к этому привыкнешь, — тихо сказал он, направляясь к двери. — Или хотя бы научишься с этим жить. Она осталась сидеть, сжав пальцы в кулаки. Мысли кружились, но сердце стучало ровнее. Потому что, несмотря на всё он был прав. Спустя некоторое время, когда тишина в комнате стала почти удушающей, в дверь снова раздался стук. Тишина отозвалась дрожью на стекле. На пороге появился Эрвин. Его костюм сидел безупречно — каждый шов, каждый изгиб подчёркивал сдержанность. Прямой взгляд, выверенные движения, безупречная осанка — он не нуждался в громких словах, чтобы заявить о своём влиянии. Его появление будто выравнивало пространство, приводя всё в порядок невидимой рукой. Он на секунду задержал взгляд на Адриане. — Как ты? — произнёс он спокойно, но за этой ледяной выдержкой пряталась настоящая забота — такая, что не выставляют напоказ. Адриана подняла голову. Её глаза были пустыми, тусклыми, будто в них больше не было отражения света. Она попыталась улыбнуться едва заметно, словно просто рефлекс. — Всё в порядке, — сказала она тихо, и в этом «порядке» не было ни капли правды. Эрвин не стал настаивать. В их мире сочувствие это роскошь, а доверие приходит лишь через действия. Он кивнул, и в этом жесте было больше понимания, чем во многих чужих речах. — Нам нужно обсудить произошедшее. — Его голос стал твёрже, без колебаний. — Время играет против нас. Пойдём в переговорную, — произнёс он, и это прозвучало не как предложение. Это был приказ. Адриана поднялась, чувствуя, как мышцы будто отказываются повиноваться. В голове — гул, в груди — камень. Но выбора у неё не было. Остаться на обочине — значит выпасть из игры. А в их мире того, кто выпал, просто больше не существует.

***

Люди сидели, не поднимая глаз друг на друга. Каждый из них знал: здесь не будет случайных решений. Здесь платят только фактами и кровью. Леви стоял чуть поодаль, в полумраке. Его фигура сливалась с тенью, но взгляд, острый, как лезвие ножа, пронзал всё пространство. — У нас снова крыса, — произнёс он негромко, но каждое слово звучало как гвоздь, вбитый в крышку гроба. — Мелкая. Но, чёрт возьми, достаточно хитрая, чтобы обойти нашу защиту. Он не кричал. Не повышал голос. Он просто констатировал факт. И от этого становилось только страшнее. И тут, словно подтверждение его слов, дверь с грохотом распахнулась. В комнату влетел Марко. Лицо белое, как мел, глаза расширены, дыхание рваное, будто он только что бежал от самой смерти. В руках он держал планшет, прижав его к груди, как доказательство, ради которого можно было умереть. — Босс! Я нашёл его! — голос сорвался почти на крик. — Это он… Бертольд Гувер. Он передавал информацию. Комната замерла. Воздух стал вязким, тяжёлым, как перед грозой. Никто не шелохнулся, но взгляды стали острыми, испепеляющими, которые впились в Марко. Он, едва отдышавшись, продолжал: — Я проверил логи, маршруты, звонки. Всё сошлось. Он не просто сливал данные посторонним. Он работал на Йегеров. И тут комната будто задрожала изнутри. Имя, которого избегали даже в разговорах шёпотом. Йегеры. Старые враги. Запутанная история с кровью на обеих сторонах. Но Зик — он был отдельной главой. Угроза неявная, тихая, как яд, попавший в воду. С этим именем приходили предательства, исчезновения, взрывы машин, исчезнувшие грузы. И теперь всё стало ясно. — Он передавал Зику графики передвижения, номера машин, телефоны. Даже переговоры. Они знали, где мы будем и когда, — Марко держал планшет, на котором мелькали подтверждения. — Из-за него была та засада. На южном мосту. Всё из-за него. Леви всё это время не шевелился. Только взгляд стал холоднее, он медленно выпрямился, оттолкнувшись от стены, и сделал шаг вперёд. — Ты уверен? — тихо, почти равнодушно спросил он. Марко кивнул, не отрывая взгляда. — Абсолютно. Леви не сказал больше ни слова. Он повернулся и пошёл к двери. Его шаги твёрдые, быстрые, как приговор. Остальные не последовали. Все знали, когда он уходит так, один, это значит, что решение уже принято. Не будет суда. Не будет разговора. В этом мире вопросы решаются не словами, а действием. Адриана осталась сидеть, глядя на закрывшуюся за ним дверь. Имя, которое ещё вчера означало «свой», сегодня стало приговором. А в их мире это значило одно — прощения не будет. И дороги назад тоже. Она знала: это только начало. Всё остальное ещё впереди. И хуже всего — не кровь. Хуже — предательство, что приходит в улыбке. В рукопожатии. В тихом «я с вами».

***

Через полчаса, когда время, казалось, замерло в ожидании неизбежного, Бертольд сидел на деревянном стуле в подвале штаба, казавшемся холодным и мрачным, как сама судьба, которая ему была уготована. Его лицо было пустым, с тупым выражением, будто он не осознавал, что с ним происходит. Он был в своём мире, защищённом от реальности невидимой стеной наивности. Бертольд не заметил, как Леви вошёл в комнату. Не заметил, как все взгляды, оставшиеся в комнате, застыл на нём. Только когда взгляд Леви оказался в его глазах, Бертольд, наконец, поднял голову, встретив его взгляд, но уже было поздно. Атмосфера в помещении была настолько плотной, что её можно было буквально почувствовать на коже — это был воздух, с которым трудно дышать, воздух, который с каждым мгновением становился всё более тяжёлым и пронизанным ощущением неминуемой расплаты. Каждый в комнате, будь то молчаливые свидетели или те, кто знал, что их очередь ещё не наступила, ощущал, как быстро всё приближается к кульминации. Леви стоял в дверях, не спеша, но словно время замедлилось, когда он вошёл. Его фигура, вписанная в строгий костюм, казалась высеченной из камня. Лицо его было безмолвным, бесстрастным, как лицо статуи, но в глазах был тот огонь, который говорило больше, чем все слова. Он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинке стула. Движения были осознанными, в них не было спешки, но каждый жест вызывал непроизвольное ожидание. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, но это было не просто облегчение от излишней строгости. Это был знак. Призыв к делу. Он не собирался тратить время на слова, на объяснения или оправдания. В этот момент каждое его движение было чисто функциональным, и не нужно было ничего больше. Он был готов. Тишина в комнате стала настолько густой, что даже дыхание казалось слишком громким. И, наконец, Леви произнёс слова, которые не требовали подтверждения. — Ты предал нас, Бертольд, — его голос был тихим, но в нём звучала такая угроза, что эта фраза, несмотря на свою простоту, была как приговор. Слова, как пули, пробили тишину и оставили в воздухе холодный след. Бертольд, как будто просыпаясь от какой-то долгой дремы, медленно поднял голову. Он видел Леви, но ещё не осознавал всей тяжести происходящего. Он ничего не понимал. Возможно, он надеялся, что в этот раз всё будет по-другому. Он был слишком самоуверен, чтобы принять реальность. Но вот она, реальность, вошла в эту тёмную комнату, и теперь у него не было выбора. Леви не позволил ему даже секунды на размышления. Он, как буря, ринулся к Бертольду и схватил его за воротник. Он не тратил времени на слова. Своей силой Леви сбил с Бертольда всё маскировочное спокойствие. Тот рухнул на пол с глухим звуком, его лицо исказилось от боли, но он не мог подняться. Леви не дал ему этого шанса. С каждым ударом его кулак встречался с лицом Бертольда. С первым ударом, с хрустом, как лопнувший стеклянный сосуд, посыпалась кровь. Леви не чувствовал усталости. Он был безжалостен. С каждым движением его ярость росла, и её интенсивность нарастала, как волна, которая поглощает всё на своём пути. Он бил его с такой силой, с такой яростью, что каждый его удар казался разрушением всего, что когда-то было важным для Бертольда. Бертольд пытался подняться, но каждый раз Леви сбивал его. Он бил его не для того, чтобы убить. Он бил его для того, чтобы полностью стереть из памяти всё, что этот человек когда-то значил для них. Он был частью их мира, и этот мир не мог простить предательство. Он был предателем, который превратил свою верность в выгоду и послал в спину удар, который отозвался кровью. Кулаки Леви становились кровоточащими. Кровь смешивалась с потом, но он не останавливался. Его лицо было каменным, а взгляд оставался таким же холодным, как и в момент, когда он вошёл. Это был не просто акт мести, это был акт разрушения. Леви продолжал, и с каждым ударом, с каждым движением, его ярость становилась все более дикой, безжалостной. Кровь Бертольда стекает по полу, оставляя следы, но Леви не останавливался. Это была уже не борьба — это было уничтожение. И вот, когда Бертольд уже едва дышал, лежа на полу, бездыханным телом, Леви остановился. Он стоял над ним, тяжело дыша, но его взгляд не изменился. Его грудь поднималась и опускалась, словно он только что прошёл долгий путь, но в его глазах не было ни усталости, ни сожаления. Было лишь спокойствие, которое казалось ещё более пугающим, чем вся его ярость. Он оглядел тело Бертольда. Больше не было ни боли, ни страха. Было только молчание, которое заполнило комнату. Леви, не сказав ни слова, обернулся и направился к выходу. Его шаги, твёрдые и уверенные, эхом раздавались по подвалу. Он оставил за собой только следы разрушения и тишину, которая, казалось, поглотила всё. Когда он выходил из комнаты, его фигура исчезала в темноте, но за её спиной оставалась не только пустая комната, но и ощущение того, что этот мир, его мир, только что подвергся очищению. Тишина была его единственным спутником.

И, несмотря на кровь на его руках, Леви знал одно — он всё ещё защищает своих.