20. Связи

Прошло несколько дней. Жара стала привычной — почти интимной. Её уже не замечали, как не замечают позолоту в старинной раме: она просто была — обволакивала, плавилась в воздухе, текла по коже, пронизывала движение и речь. Аль-Нахар жил в своей золотой дымке — беспечной, слегка пыльной, но чарующе красивой. Они учились дышать этим воздухом, будто впервые — глубоко, медленно, принимая его, как неизбежность. К вечеру зной отступил, оставив после себя тёплый шёпот ветра и удлинённые тени. На горизонте море застывало в безупречном синем спокойствии, и только сверкающие блики играли в его волнах, как россыпь расплавленного стекла. Яхта Шерифа Нахари — Сабах Аль-Хаят, — ослепительно белела у частной пристани, словно мираж, случайно забытый в этом мире. Её корпус — двухпалубный, обтекаемый, с позолоченными перилами и лестницами, ведущими на террасу, залитую мягким светом фонарей. Подушки в кремовых тонах утопали в глубоких диванах, а скатерти из тонкого льна лениво колыхались в вечернем бризе. Всё в ней было создано не просто для отдыха — для удовольствия, изысканного, почти древнего, будто echo восточных вечеров, где вино льётся бесконечно, а разговоры текут, как музыка. — Шикарно. Прям как для султана, — хмыкнул Жан, глядя на бар с хрустальными графинами, внутри которых вино отражало закат, как кровь во флаконе. — Только без гарема, — вставила Ханджи, опуская на нос солнцезащитные очки и с ехидной улыбкой разглядывая лакированный пол палубы. Смех пронёсся над водой. Микаса молча поставила сумку в угол, Конни уже успел найти холодильник с ледяным лимонадом и прикидывал, как далеко можно прыгнуть с борта, не нарушив приличий. Леви, бросив на всё это скользящий, почти равнодушный взгляд, первым зашёл на борт. Его шаг был бесшумен, как всегда, и в этой яркой, блистающей обстановке он казался особенно резким — словно тень от лезвия, прошедшая по мрамору. Босс — он и в роскоши оставался тем же: сухим, прямым, словно шёлк не касался его кожи. Музыка текла по палубе ленивыми аккордами. Сначала — как дуновение, с перкуссией, похожей на биение сердца после долгой дороги. Потом она начинала поднимать пульс — более ритмичная, почти игривая, как будто знала, что ночь будет долгой. Бар работал, как точный механизм. Шейкеры щёлкали крышками с грацией сценических актёров, а лёд звенел в бокалах, будто лёгкий перезвон колец на запястье влюблённой танцовщицы. Бокалы отражали свет гирлянд, развешанных над столами, — каждый огонёк в них становился звездой. Напитки были цветными, как шелка на базарах: фиолетовый сироп, янтарный ром, зелень мяты, лёгкая вуаль лайма. Где-то рядом Саша уже пустилась в пляс, вытащив за собой Конни, который, кажется, просто забыл, как отказывать. Эрвин, в белой сорочке, опустился в кресло, откинувшись, словно в театре, и с интересом наблюдал за этой разыгрывающейся жизнью, будто за сценой. Адриана медленно шла по палубе, волосы её были распущены, и она казалась в этот момент просто девушкой, чей силуэт идеально вписывался в золотую симфонию этого вечера. — Всё это… как будто из чужой жизни, — сказала она, опершись о холодный металл. Леви стоял рядом, не поворачиваясь к ней, глядя на море. — Привыкай, — сухо ответил он. — Это ты так легко говоришь. — Я чаще молчу, чем говорю. Она усмехнулась, слегка наклонив голову. —Да-да, и что ты молчишь сейчас? Он не сразу ответил, потом голос стал чуть мягче. — Что тебе идёт этот вечер. Она опустила глаза, улыбка пробежала на губах. — Ну хоть не платье. — И оно тоже, — сдержанно сказал Леви, почти невзначай, но взгляд задержался чуть дольше. Саша и Кони уже плясали, размахивая руками так, что казалось — их скоро унесёт за борт. Армин пытался сдержанно подпевать, но под конец тоже сдался и пустился в танец. Адриана, смеясь, подскочила к Леви. — Пошли, там все танцуют уже! — Она взяла его за руку, пытаясь стащить его с места. Леви даже не сдвинулся. Поднял бровь — мол, ты серьёзно? — Я лучше в воду сигану. — усмехнулся он лениво. — Не искушай, — фыркнула Адриана, отпуская его руку. Она развернулась и унеслась к центру палубы, где Жан и Эрен уже устраивали мини-танцевальную битву. Без раздумий она вклинилась между ними, начав двигаться в ритме музыки — легко, непринуждённо, так, что казалось: сама ночь танцует вокруг неё. Жан тут же попытался состроить пафосное лицо: — Адриана, признавай, что выберешь! Танцевать с героем или с идиотом? — С двумя сразу. — съехидничала она, ловко увернувшись от попытки Жана закрутить её. Эрен засмеялся: — Слушай, Жан, если бы тупость была стилем танца — ты был бы королём этой вечеринки! — Лучше быть королём тупости, чем вечным задротом! — парировал Жан, показывая ему язык. И снова смех, и музыка, и тепло, что лилось отовсюду. Леви наблюдал за ними из тени верхней палубы, лениво вращая бокал в руке. Его глаза задержались на Адриане чуть дольше, чем на остальных: она смеялась, бросалась в шутки, вертелась вокруг Эрена и Жана, как ветер между деревьев. Он позволил себе малую, невидимую никому улыбку. И думал: чёрт с ним, пусть танцует. Пусть горит. А он… будет рядом, чтобы никто не посмел потушить этот огонь.

***

Спустя пару часов жара начала сдавать позиции, уступая место густому, бархатному вечеру. Легкий ветер лениво трепал флаги на мачте, а над яхтой раскинулось небо цвета старого серебра. Жан и Адриана отошли к корме. Здесь было тише — только плеск воды и приглушённая музыка, как сердце, стучащее где-то вдали. Адриана щёлкнула айкос, сделала затяжку и уселась на перила, покачивая ногой. Жан достал измятый портсигар и привычно закурил. — Чего такой задумчивый? Что-то произошло? — спросила она, выпуская лёгкое облачко дыма. Жан ухмыльнулся — быстро, будто боясь, что серьёзность всё-таки настигнет его: — Думаю, как бы завтра снова стать красавцем после сегодняшнего количества выпитого. Адриана хмыкнула, перевернув айкос в пальцах. — Если что, могу утром облить тебя холодной водой — гарантирую, проснёшься как огурчик, — с улыбкой поддразнила она. — Ты жестокая женщина, Адриана, — с притворной обидой ответил Жан. Потом замолчал на пару ударов сердца. — Слушай… хочешь, расскажу одну историю? Только без скрипок и трагедии. Она приподняла бровь, кивнула. Лёгкий ветер шевелил её волосы, в глазах прыгали отсветы воды. Жан сделал затяжку, посмотрел вдаль, словно слова там, на горизонте, и надо их выловить. — Только без лишнего сочувствия. — холодно произнёс он, внимательно наблюдая за Адрианой. Она встретила его взгляд и спокойно ответила: — Твоё счастье, Жан, что я не умею утешать и сочувствовать. —Мне было семнадцать. Мать тяжело заболела. Больница… лечение… суммы такие, что глаза в кучку собирались. — Он усмехнулся, коротко, безрадостно. — У нас таких денег и в мечтах не водилось. Айкос крутился в руке Адрианы, но она молчала. — Тогда я встретил Эрена. Он тогда уже крутился… Тут в семье. — Жан стряхнул пепел за борт. — Рассказал мне про возможность. Быструю. Опасную. Но, чёрт, выбора у меня тогда особо не было. Он улыбнулся, глядя на тёмную воду, будто разговаривая больше с ней, чем с Адрианой. — Я пришёл к Леви. Попросил. Сказал: я всё отработаю. И знаешь… — он вскинул глаза на Адриану, полные странной, тёплой тоски, — деньги действительно быстро появились. Я отправил мать на лечение. Отправил в лучшие клиники, оплатил всё, что только мог. Он замолчал, вдохнув дым так глубоко, будто хотел прожечь им память. — Ещё год ей было отпущено — ровно год, — его голос звучал ровно, но сквозь слова пробивалась тяжёлая, давняя рана. — А я остался. Потому что долги в этой жизни не прощают. Потому что единственный путь отсюда — через пули. А терять уже было нечего. Сегодня просто годовщина — и воспоминания нахлынули. Адриана молчала. Она знала, что в такие моменты слова — это как бросать камешки в бездну: не долетят. Только тихо положила руку на его плечо — лёгким движением, почти невесомым. Жан усмехнулся, глядя на неё краем глаза. — Не вздумай плакать. Я, знаешь ли, травмированная единица общества, но не настолько, чтобы собирать сопли. Адриана улыбнулась сквозь дымку на губах: — Спокойно, герой. Я просто присматриваю, чтобы ты в воду не свалился от тяжести воспоминаний. Они замолчали, каждый в своих мыслях. Над яхтой горели золотые огни, а внизу текла река, такая же упрямая и вечная, как и те, кто в ней отражался. Леви стоял на верхней палубе, опершись на перила, словно молчаливый страж, охраняющий невидимую границу между светом и тенью. Бокал в его руке давно опустел, но он всё ещё держал его — не по рассеянности, а по привычке. Привычке вцепляться в реальность, напоминать себе о бессонных ночах, когда даже мгновение расслабленности могло стоить жизни. Его взгляд скользил по палубе внизу, выхватывая знакомые лица. На Жана — дерзкого, шумного, бесшабашного. На Адриану — лёгкую и опасную, как ветер перед надвигающейся бурей. На остальных — верных, упрямых, закалённых болью. Каждый из них нёс свои шрамы, видимые и невидимые. Когда-то он смотрел на них иначе. Они были лишь фигурами на доске, инструментами в бесконечной партии. Но теперь… Теперь всё изменилось. Они были его семьёй. Той, которую он не искал. Той, за которую, чёрт возьми, готов был сражаться до последнего дыхания. Леви медленно сжал пальцы вокруг бокала. Не так, чтобы разбить хрупкое стекло, но достаточно, чтобы напомнить себе: в этом мире есть вещи, за которые стоит держаться. Не за власть. Не за деньги. За людей. За них. Он знал: этот мир не прощает ошибок. Здесь нет права на слабость, нет времени на сожаления. Только выживание. Только холодная, упорная сила. И если однажды над ними сгустятся тучи, если придёт день расплаты — он встанет первым. Без громких речей. Без показного геройства. Просто потому, что по-другому он не умел. Внизу кто-то взорвал хлопушку — золотые блёстки осыпали палубу, как первый снег в забытом детстве. Смех, радостные крики вспыхнули и взметнулись в ночь, будто желая достать до самых звёзд. Леви позволил себе короткую, почти невидимую улыбку — редкую, осторожную, словно чужую. И в этом мгновении он увидел себя другим: не мафиози, не лидером… а просто человеком среди своих. Развернувшись, он шагнул в темноту. Он не успел сделать и пары шагов, когда за спиной послышался лёгкий стук каблуков. Тихий, неуверенный — как будто ночь сама подталкивала её к нему. Леви остановился, не оборачиваясь. Ждал. Адриана подошла ближе, остановилась рядом. В её руках был стакан, в котором таяло несколько кубиков льда. Она сделала глоток, потом поставила стакан на перила, словно освободив руки для чего-то более важного. — Ты опять бежишь? — спросила она мягко, без упрёка, но с той странной уверенностью, которой обладают лишь те, кому позволено видеть тебя без маски. Леви покосился на неё краем глаза. В лунном свете её лицо казалось почти нереальным — линия скулы, изгиб губ, упрямый блеск в глазах. Та самая лёгкость перед бурей, которую он боялся и наверное любил одновременно. — Иногда стоит дать всему происходить без тебя, — ответил он негромко. Адриана усмехнулась, медленно качнув головой. В её улыбке не было насмешки — только понимание. Она сделала ещё один шаг, почти вплотную. Слишком близко, чтобы можно было притворяться чужими. Слишком близко, чтобы сердце осталось безучастным. Леви выпрямился и, прежде чем успел подумать, обнял её. Его рука легла ей на талию твёрдо, уверенно, как будто именно здесь, именно сейчас, он нашёл свою опору. Адриана вздохнула, расслабляясь в его объятиях, будто весь день ждала этого мгновения. — Я здесь, — сказала она едва слышно, словно заговаривая призраков в его голове. Леви наклонился и прижал лоб к её виску, ощущая, как их дыхания сливаются. В этом простом прикосновении было больше смысла, чем в словах. Он осторожно поднял её лицо рукой, словно боясь нарушить момент. Их взгляды встретились, и Леви медленно поцеловал её — не торопясь, с той редкой нежностью, которую обычно не показывал никому. Этот поцелуй был обещанием — быть рядом, защищать, если понадобится. Когда они разошлись, Адриана тихо засмеялась, спрятавшись у него на груди, а Леви крепко обнял её, крепче, чем что-либо в своей жизни. Он понимал, что впереди будет борьба, но сейчас ему было всё равно — он был готов идти до конца ради неё.