Искушение

Одиночество впечатлений, или как оно там называлось. Особенное одиночество, заключающееся в опыте, который не объяснить словами, которым не поделиться с другим человеком. Одиночество, о котором я слышал единожды от какого-то слишком пафосного интернет-мудреца, неизвестно когда, да и наплевать уже. Только теперь я понимаю, что, возможно, имелось в виду. То, что не объяснить, не передать, но что я понимаю точно и ясно. Это заставляет меня чувствовать себя одним во всём мире. Когда хотел съесть мороженое, зная, что нельзя. Когда шёл на вечеринку, хотя на следующий день экзамен. Когда врал, крал, подставлял. Никогда в жизни… Я был плохим человеком, но не об этом речь. Никогда я не испытывал такого соблазна, никогда не слышал ни о чём, настолько же приближенном к значению этого слова, и становится не по себе от того, что, кажется, мне одному открылось это знание, понимание истинного смысла этого слова. Гора, буря, на мне двадцать килограммов снаряжения. В ушах только ветер, нос забит снегом, как и очки, я ничего не вижу и не слышу, и лишь держусь за верёвку. Подо мной ледяная бездна. Я болтаюсь, как лист на ветру, и в голове пустота. Лишь несгибаемые пальцы упорно держат шнур, ещё соединяющий меня с землёй. И единственное, чего я хочу сейчас — отпустить верёвку. От перенапряжения руки пронзают иглы и ножи, но я этого уже не замечаю. Не сложно продолжать висеть — кисти сами цепляются, тело борется за жизнь. Тело хочет, а я? Я мечтаю лишь об одном — чтобы это закончилось. Я вишу уже неизвестно сколько времени. Надежды на спасение нет, никакой альпинист не пройдёт мимо, чтобы спасти оступившегося и сорвавшегося вниз единомышленника. Я не чувствую ног, меня пожирает страх, но руки продолжают спасаться, продолжают длить моё существование, уже обречённое. А как хорошо внизу. Мёрзлый воздух, страшная высота, несколько секунд полёта и — в самом низу — ледяные скалы, которые, наконец, подарят мне смерть. Может, даже сжалятся и сделают её быстрой. А затем скроют мой труп в снегах, и его уже никто никогда не найдёт. И мне не придётся смотреть, как моя команда, обнаружив пропажу, вернётся за мной, как они вытащат моё туловище, свалят на снег, и будут волочь, завывая от тяжести и неудобства, обратно вниз, пока я буду медленно умирать от холода. Но тело, конечно, не сдастся — оно будет перерабатывать жир в тепло, хватаясь за жизнь, продлевая жизнь, продлевая проклятую жизнь. И как же хочется утереть телу нос, тем более, это так просто — лишь разжать пальцы. Смерть неизбежна, не за чем оттягивать. Как же я от этого устал. Что теперь можно ответить материалистам, считающим, что есть лишь физика и никакой мистики? А что идеалистам, полагающим, что есть и метафизика, есть душа, энергия и всё остальное? Сдохните. И те, и другие, и все остальные. Сдохните все. Смерть смотрит на меня, скалы смотрят на меня, ветер треплет, рвёт. Я смотрю на себя со стороны, с позиции спасателя, стоящего на уступе. Я смотрю на себя с высоты птичьего полёта, смотрю из космоса. Я вишу час за часом, день за днём, долгие месяцы, годы и десятилетия. Целые эры моя туша болтается на верёвке в глубине жестокой природы, пока исчезают цивилизации, вымирают виды и экосистемы, пока на их место приходят новые организмы, зарождаются, эволюционируют, борются друг с другом за ресурсы, снова строят цивилизации, и снова пропадают без следа, а всё вишу, не в силах разжать проклятые пальцы. Но, боже, это единственное, чего я хочу, единственное, чего на самом деле всегда хотел. Боже. Наверное, стоило обратиться к тебе несколько эр назад. За что мне это? Почему я должен бороться с желанием отдаться падению, когда борьба бессмысленна? «Пути Господни неисповедимы, ” — тут же я вспоминаю чей-то ответ из прошлого. Поэтому никто с тобой не хочет разговаривать, потому что тебя никто не понимает. Ведь твои пути «неисповедимы». Непонятно, зачем то или другое, а ты не объясняешь, потому что — почему? Может, стыдно за то, что натворил? Хотя, меня тоже никто не понимает. Никто не поймёт, как сильно я хочу отдаться силе притяжения, почувствовать, как из окоченевших, онемевших, отсохших обрубков, тех, что раньше были пальцами, вырывается трос. Как трос скользит по перчатке, издавая леденящий свист, который, конечно, исчезает в гуле ветра, и, ради всего святого, самый кончик троса отлетает от моей руки, остаётся, прицепленный к сугробу, вверху, а я — навсегда остаюсь внизу. Есть у нас что-то общее, непонятый несуществующий бог. Может, я тоже не существую? Может быть, я уже умер. Мне больше не становится лучше или хуже, боль и холод не изменяются. Стоит чему-то перестать изменяться хоть на мгновение, оно тут же исчезнет. Но я не исчез. Я как Сизиф, но он хотя бы имеет маленькое развлечение — двигаться. В то же время я даже смотреть не могу — очки в снегу. И приходится ещё внимательнее вглядываться в боль, ещё осторожнее ходить по краю своего заветного желания. И болтать с богом, которого нет и который всё равно не отвечает. Но ты мог бы легко обнаружить себя, сорвав крепление и обрушив меня вниз. Зачем крепление так цепко держится за склон? Это ещё одна твоя шутка? Люди тысячелетиями приносили тебе жертвы, пели песни, танцевали для тебя. Но тебе мало. Тебе надо больше издевательств над каждой единой живой душой. Тебе надо больше страданий. Ну, смотри! Звёзды рождаются, взрываются, рождаются новые, образуют галактики, которые сталкиваются и разлетаются, а я всё вишу! Вишу, терпя до смешного мучительную боль, только для тебя. Чтобы ты развлёкся. Я смотрю из прошлого, настоящего и будущего — и вижу твою ухмылку. Кажется, ты доволен, Ктулху сын. Ктулху, Кришна, Будда, Аллах, или кто-нибудь, чуть милосерднее того, что послал мне ангела на левом плече, который не даёт разжать пальцы. Или на правом плече, сгорите все в огне, мне насрать. Кто-нибудь, дайте мне сил. Господи, какой-нибудь, любой господ, если ты есть, останови это. Если ты есть, дай мне сил отпустить верёвку.