Часть 1

Ты была на ладошке, Как прекрасная книжка В грубой суперобложке Все люди похожи на книги. Мать с самого рождения считала меня жалкой заметкой в бульварной газете, которая не стоила внимания. Жареные факты. Дешевая аффектация. Поначалу мне хотелось до нее докричаться, но потом я подумала — пусть. Проще обозначить что-то непонятное тебе глупым, абсурдным и отвернуться, поставить на дальнюю полку, как раздражающее сочинение писателя-интеллектуала, которое ты не сумел постичь. Мама так и поступила — засунула меня во второй ряд на антресоли своих чертогов разума, чтобы никогда больше не открывать. Мой отец книг не читал. Он и газеты-то презирал, лишь пролистывал их за ужином, выискивая анекдоты, а после сидел на диване и нещадно критиковал все, что попадалось ему на глаза. Пыль. Фотографии на комоде. Еду. Меня. Я старалась слиться со стеной, исчезнуть из его поля зрения. Превратись мой отец в книгу, это оказался бы сборник едких эпиграмм, где каждое слово ранило почти смертельно. Существовала ли я для него? Едва ли. Генерал Ллойд любил классику. Сэлинджер. Фолкнер. Хемингуэй. Достойный набор для патриота своей страны. Тяжелые тома в толстых кожаных переплетах и с потускневшими от времени золотыми буквами на обложках. Меня он в расчет не брал, я казалась ему недописанной новеллой не слишком талантливого дебютанта: многообещающее начало, перебор с эпитетами, скомканный конец. Порой он снисходительно клал руку мне на плечо, покровительственно усмехался: «Все еще надеешься ее расшифровать, Лэйн?» Наши жизни напрямую зависели от моего успеха, но генерал вел себя так, словно по доброте душевной позволял излишне докучливому и переоцененному дарованию публиковаться в его альманахе. Себя же он полагал как минимум обязательным пунктом университетской программы по литературе. Порой мне хотелось доказать ему, что он неправ практически во всем, что касается меня. Но уже тогда я знала, что дела говорят красноречивее слов, и до рези в глазах смотрела на неподдающийся текст, пытаясь перевести хотя бы одну строку. Если бы книга Апокалипсиса обрела плоть и кровь, смогли бы мы найти общий язык? Я искала путь в ее душу, но так и не продвинулась дальше замочной скважины. Какой бы показалась ей я? Стала одноразовой историей, недостойной внимания или рассказом со скрытым смыслом? Что же касается Донован, то в ее картине мира мне отвели роль бумажки, которую можно смять и выкинуть, как предсказание из счастливой печеньки, не отвечающее ожиданиям, как лотерейный билет с невыигрышной комбинацией. Впрочем, Донован почти всех считала горой бесполезной макулатуры. Глаза Анны за стеклами очков поначалу смотрят недобро. Наверняка она приняла меня за комикс: хаотичные рисунки, мало информации, раздражающе скачущий таймлайн. Я не стремлюсь разубедить ее, но изучаю манеру говорить, порывистые движения, постоянно танцующие пальцы, словно Анна, ни на минуту не останавливаясь, пишет невидимые письмена. Она сама похожа на плохой учебник по химии, автору которого так и не разрешили стать романистом. За одержимостью наукой я вижу потерявшуюся девушку. Она тоже хочет что-то кому-то доказать, как когда-то хотела я. Грег подобен кричащей листовке на непонятном мне языке. Испанский? Португальский? Странное сравнение: по словам Грега, его предки никогда не покидали США, и все же всматриваясь в его черты лица: синеватый белки глаз с почти черными зрачками, чувственные, пухлые губы, — мне представляется залитая кровью арена и мулета в дрожащей руке. Грег смотрит на жизнь, как тореадор на быка, и знает, что последний поднимет его на рога, но перед этим он успеет прочитать свой пламенный манифест. Кто для него я? Имею ли ценность в его системе координат? Дмитрий похож на старый фолиант с потрепанными страницами. Хранящаяся в нем информация важна, вот только добраться до сути непросто: шрифт слишком мелкий и убористый, а бумага обветшала и вот-вот раскрошится в пыль. На некоторых страницах видны темные пятна: кровь? Грязь? Такой книге нужен бережный и терпеливый реставратор, но я не сомневаюсь, что меня не подпустят к ней даже на пушечный выстрел. Мне никогда так и не узнать, выстрелят ли все сюжетные ружья, развешанные по стенам генеральской души. Для Дмитрия я сборник головоломок в мягкой обложке, вроде тех, что покупают в поезд, убивая время в дороге, чтобы не сойти с ума от скуки. Шарады, ребусы, сканворды. Интересно в процессе, но при разгадывании они теряют свой смысл. Дмитрий морщит лоб каждый раз, когда натыкается на мое молчание. И курит, курит одну сигарету за другой, словно вместе с дымом изо рта вытекает ненавистное время, больше не нуждающееся в смысле. Порой мне хочется ему помочь, но обращенные к Дмитрию слова застревают в невидимой сетке, как мухи в паутине, сгорают брошенным с высоты окурком. И я оставляю попытки. Каин при виде меня тоже морщится, но не потому, что не может разгадать. Наоборот: я для него — давно прочитанная полузабытая повесть, к которой пришлось вернуться не по своей воле. Надоевший сюжет, изученные вдоль и поперек образы, плоская мораль. Все приелось, но альтернатив нет — работай с тем, что досталось. И Каин вновь и вновь пытается вдохнуть в меня смысл: так писатели бьются над серией книг — новых идей нет, но контракт с издательством висит над тобой дамокловым мечом, а читатели требуют продолжения. Сам же он похож на полуобгоревший свиток, в последний момент вытащенный из огня — часть текста уже не прочесть, а тот что виден написан на незнакомом мне языке. Учитывая его божественное происхождение, хочется пошутить, что на древнеангельском, но глядя на то, как сверкают искры в глазах Каина, я понимаю, что прочти я написанное неверно, непременно призову дьявола. С Борисом я ошибаюсь, и эта ошибка едва не стоит мне жизни. Поначалу он кажется книгой заклинаний, к которой мне удалось подобрать ключ. Слова обжигают рот, когда я произношу его имя, оставляя ожоги на стенке неба. Я думала, что так звучит любовь. Когда Борис нависает надо мной, пытаясь впиться зубами мне в горло, я понимаю, что любовь — это нож, вонзенный в спину. Мои слова были ему не нужны, они ничего не значили — свою собственную душу Борис давным-давно продал ради служения Баалу. Сюжетный твист для невнимательного читателя. Все, что у меня остается — книга Апокалипсиса. Она одна может дать ответ кто я, и я всматриваюсь в символы, ни на что больше не отвлекаясь. «Впусти меня, — прошу я мысленно, склоняясь над засаленными страницами, — откройся мне». Сон смежает веки, и я засыпаю над книгой с карандашом в руке — одна посреди вселенной. — Лэйн. Кто-то зовет меня сквозь тьму сновидений. Кто и зачем? — Эй. Я нехотя поднимаю голову. Ноа. Узкая оправа очков, черная рубашка-поло, вечное ворчание при любой просьбе. Ноа — ходячая пачка инструкций с точной последовательностью действий, будь то сборка атомной бомбы или рецепт приготовления супа, которая наорет на тебя, если допустить малейшую осечку. — Ты не спустилась к ужину. Он не спрашивает, просто констатирует факт. Разговаривает Ноа как вычислительная машина: безэмоционально, медленно, чеканя слова на отдельные фрагменты, словно собеседник — неразумное дитя и ему требуется время, чтобы уяснить простые истины. Некоторым и правда требуется. — Я заснула, — я отвечаю ему также невыразительно. Разговор двух роботов. Ноа тоже считают отщепенцем, как и меня. Означает ли это, что аутсайдеры должны держаться вместе? — Вот. — Он ставит на стол передо мной миску с печеными бобами и вялым листиком салата. — Подкрепись. И тут же разворачивается, намереваясь уйти. Я хочу его окликнуть, но слова застревают в горле сухими камнями, язык безвольно лежит во рту. Меня охватывает новое, незнакомое чувство. Первый раз обо мне подумали, первый раз обо мне позаботились, и не кто-нибудь, а Ноа. Сборник правил и инструкций. Запрещающие таблички вместо души. Неужели я снова ошиблась? Благодаря Ноа я неожиданно понимаю, кто я — библиотекарь с перепутанным каталогом книг. Часть потерялась безвозвратно, часть еще можно спасти. Он вдруг оборачивается — терра инкогнита, неизвестная мне книга, которую хочется добавить в свою библиотеку и читать без остановки. — Приятного аппетита. Я киваю и откладываю книгу Апокалипсиса. Возможно, теперь у меня есть материал поинтереснее, и мне не терпится приступить к его изучению.