Кошки

— Боже, за что, за что… Вечером в баре было немноголюдно. Негромко играла электронная музыка. Приглушённый свет, бордовые стены и, как и в казино, отсутствующие часы, чтобы посетители не следили за временем. Хотя, к чему это теперь, у всех есть часы в телефоне. За барной стойкой сидел, или даже, можно сказать, лежал человек. У него текли слёзы и сопли, волосы спутались, он периодически поднимался для того, чтобы опрокинуть очередную рюмку и в очередной раз воскликнуть: «За что!», и снова упасть, продолжая плакать. Бармен, серый остроносый кот, натирал бокал и презрительно поглядывал на посетителя. Кот предусмотрительно требовал деньги вперёд выпивки, так как опасался, что в какой-то момент окажется нечем оплачивать. — За что… — скулил человек. — И правда, за что? — ворчал бармен. Он был одет строго, в чёрную рубашку с белым фартуком, в узкие брюки. Усы прикреплены к шее специальной повязкой, чтобы не мешались. Поначалу это безгранично его раздражало, так как усами часто видно больше, чем глазами. Теперь же его это раздражает дико. Не безгранично. Человек лежал на стойке и тихо плакал. Бармен закатывал глаза, тёр бокал и смотрел на наручные часы. Бар закрывался через несколько минут. — Я убегаю, закроешь кассу? — подскочила его коллега, тоже серая кошка, но посветлее, с яркими жёлтыми глазами, типично кошачьими. — Да, иди, у меня тут хвост прицепился, сбросить бы, — тыкнул он на несчастного. — А что у него? — Жена бросила, что ли. — А-а-а. Разбитое сердце? Эй, вы! — затормошила плечо. — Сердце разбито, спрашиваю? Опухшее от слёз лицо кивнуло. — Идите к Мадам Жаклин. Почему ты не отправил его к Жаклин? — Он покупал выпивку, — развёл руками кот и мрачно улыбнулся. — Придурок, — она пихнула его в бок, взяла страдальца за локоть и куда-то потащила. Кабинет Мадам Жаклин трудно было назвать кабинетом. Это скорее притон, склад, музей, скорее даже заповедник, чем кабинет. Повсюду обереги и амулеты, странные контурные карты, благовония и хрустальные шары, живая пальма, аквариум с неизвестными науке видами рыб. Жаклин сидела в большом мягком кресле и курила тонкую сигарету в длинном чёрном мундштуке. Она куталась в кучу слоёв балахонов, пёстрых, замшевых и бархатных. На голове её сидела птица, её ручной попугай. Жаклин протестовала против распространённых стереотипов, что каждая кошка обязательно должна охотиться на мелких зверей, и всем своим бытием пропагандировала единение с природой и вселенной. Официантка, подобравшая охмелевшего несчастливца, открыла дверь, усадила его бережно на ковёр и удалилась. Жаклин пошевелила усами. Она не любила пьяных. — Что тревожит? — спросила она сладким баритоном. — Жена ушла, — всхлипывая, ответил человек. — Куда я попал? — Ко мне, — невозмутимо ответила Жаклин, туже кутаясь в балахоны. — Приворожу, заворожу, отворожу. Прошлое, будущее, настоящее. Смотря чего надо. — Вернуть всё назад, — сказал человек и снова расплакался. — Прошлое, значит. Жаклин достала колоду, на которой живого места не было, и выкинула несколько карт. Посмотрела на них боковым зрением, пошевелила острым ухом. — Ты работу потерял. Ну или бизнес прогорел, это детали. Она назвала это как причину, но на самом деле просто разлюбила. Разлюбила давно, и ждала момента. Человек замер. Его губы задрожали, и он снова завёл: — За что? Ну за что?.. — Не за что, а почему. Потому что ты тряпка. Живёшь прошлым, не думаешь о будущем. — Приворожите её обратно, пожалуйста… — Я такой грязью не занимаюсь, — фыркнула она и показательно отвернулась. — Но вы же сказали… — Молчать, — она властно поднялась с кресла. — Не то выгоню. Знаешь… Есть у меня средство получше. Ложись. — Куда? — На стену, — и, увидев его округлившиеся глаза, добавила: — На ковёр, болван! Болван послушно лёг плашмя на ковёр. Жаклин докурила сигарету, опустила в пепельницу окурок, убрала попугая в клетку и начала снимать балахоны. Один за другим слои спадали с неё со звонким шелестом, жёлтый за красным, зелёный за фиолетовым, как фейерверк. Закончив это представление, она осталась полностью голая, только объёмный пушистый хвост висел вдоль туловища. Человек лежал, не шевелясь, наблюдая за ней и очень быстро трезвея. — Глаза закрыть. Руками не трогать, иначе так лицо расцарапаю, обратно не сошьют. Человек хотел ответить, что всё понял, но смог лишь сглотнуть слюну. Жаклин легла поперёк него так, что её живот оказался на его груди. Поначалу было никак. Просто что-то пушистое, тяжёлое и тёплое. Шерсть Мадам Жаклин была жестковатой от сигарет, но человек не возражал. Он не заметил, как мягкое тепло её тела переросло в весьма ощутимое, а затем в досадно-жаркое, и по его раскрасневшемуся лицу потекли капли пота. Захотелось тоже снять с себя одежду, или хотя бы проветрить помещение. — Не шевелиться! — скомандовала Жаклин, и он повиновался. Жар всё нарастал, хотя, казалось бы, куда больше. Ещё чуть-чуть, и его плоть начала бы гореть или плавиться. Одежда липла к телу от пота. Человек послушно держал глаза закрытыми, и под опущенными веками творилось непонятно что — неземные узоры, невозможные геометрические фигуры, стрелки, орнаменты сменяли друг друга, толпились кучей, сводили с ума. К горлу подступала тошнота. Казалось, что это просто глупая шутка, пытка ради веселья, и он уже хотел всё остановить. Как вдруг жара изменила своё настроение. Она перестала быть плавящей и душащей, и теперь настойчиво согревала. Человек почувствовал, как жар начал по-настоящему проникать в его тело. Будто до этого волшебное невидимое пламя ломилось в закрытую дверь, а теперь дверь открылась, и тепло просочилось внутрь. Огонь наполнял его, наполнял каждую клетку его организма, насыщал кровь, сбрасывал незримые цепи с мозга, но главное, то, ради чего всё и затевалось — он медленно и неотвратимо согревал сердце. Нервное, сбившееся сердце, израненное и замороженное, колотилось уже ровнее, оно замедлялось, успокаивалось в волнах целительного пламени. Бедное сердце нежилось, оно пело радостную песню, оно снова горело, хотя человеку казалось, что больше его сердце на это не способно. Стало так хорошо, так сладостно… — Всё, — сказала Жаклин, поднимаясь и одеваясь. Человек открыл глаза абсолютно счастливым. Он посмотрел на свои руки, как будто впервые. Он почувствовал запах накуренного пространства, и этот запах показался ему самым сладким на свете. — Жаклин, — трепетно проговорил он. — Спасибо. Спасибо вам огромное. Вы так прекрасны. — Знаю, — безразлично ответила она, усаживаясь в кресло и закуривая. — Вы так красивы, — повторил он, бесстыдно пялясь на Жаклин. — Кажется, я никогда не видел такой красивой женщины… — Так, Дон Жуан, — зашипела Жаклин. — У меня таких Дон Жуанов каждую ночь по четыре штуки. Любовь принимаю только наличными. Деньги на стол и вон отсюда. Человек достал из бумажника сколько-то денег, не считая, потому что взгляд его был прикован к Жаклин, и положил их на стол. — Я ещё вернусь, — пообещал он, закрывая дверь. Жаклин пересчитала деньги. Удовлетворённая, сунула их в один из балахонов, взяла в руку подол, широко махнула им — и комната опустела. Ковёр, аквариум, хрустальные шары — всё исчезло, остались лишь голые стены. Через несколько часов, поев и отоспавшись, она придёт в новый бар и на одну ночь обустроится уже там — до следующего утра, и тогда повторит всё то же самое с начала. — Вернёшься, конечно вернёшься…