Зубочистки

Ульвус идёт в магазин, его пёстрый шарф трепещет на ветру, полы серого пальто развеваются, как маленькие крылья. Седой, сухой, худой, он пошатывается, от него несёт перегаром, и люди расходятся, изредка — с презрительным выражением лица, но в подавляющем большинстве — с интересом, уважением и пониманием. Всё-таки, художник, ему вроде как положено. Ульвус покупает крепкий алкоголь, клей и много упаковок зубочисток. Он возвращается в пыльный, обросший бардаком дом. Он любил говорить, что так удобнее: понадобилась вещь — порылся в нужной кучке, нашёл. Совсем не так, когда всё лежит «на своих местах». Кто имеет право указывать человеку, где место той или иной его вещи? Ульвус пьёт, занюхивая рукавом. Алкоголь не устраняет его экзистенциальный ужас, лишь немного притупляет. За пыльным окном влажный, сладкий весенний ветер колышет едва распустившиеся листья лип. Одна из нитей ветра залетает в форточку и сваливает на пол гору неаккуратно сложенных газет, обложка каждой из которых изображает Ульвуса: Ульвус то, Ульвус это, Ульвус наше всё, Ульвус гений и живой классик, Ульвус выставляется на такой-то всемирной выставке, и так далее, и тому подобное. Сам же Ульвус никак не реагирует на обрушенную башню и продолжает пить в тишине. Ульвуса никто не навещает, и он молча работает в одинокой конуре. Во всей мрачной квартире горит только один свет — свет нескольких ламп, которые направлены на постамент, освещая труд Ульвиуса. Некую голову. Он корпел над ней несколько месяцев, и теперь вносит последние штрихи. Это голова женщины средних лет, у неё по-гречески мягкие черты, короткие курчавые волосы, а от природы доброе, светлое лицо искажено гримасой гнева. Женщина с яростью смотрит опустошёнными, беспамятными глазами прямо перед собой, она смотрит куда-то в пустоту, будто только что осознала что-то, что сбило её с толку, выбило из колеи, что-то недопустимое, невозможное, несправедливое и жестокое. Ульвус приклеивает очередную зубочистку. Отходит на несколько шагов, приценивает, приклеивает другую. Обходит голову по кругу, отпивает из фляги. Он отворачивается, зажмуривает глаза, делает несколько кругов по комнате, растирает глаза пальцами, потом садится за стол и ещё раз оценивает своё творение. Ульвус не видит недочётов. Анализируя работу, он, как и всегда, засыпает прямо за столом. Проснувшись через несколько часов, он, не продрав ещё глаз, тянется к фляге, и, хорошо пригубив, снова смотрит на скульптуру из зубочисток. Смотрит долго, внимательно. Наконец, заключает, что произведение совершенно. Больше ничего нельзя добавить, изменить или убрать, не испортив. Ульвус идёт на кухню, берёт спички. Вернувшись к голове, он напоследок заглядывает в глаза разъярённой женщине, и, чиркнув спичкой, подносит к скульптуре. Зубочистка у основания загорается крохотным, слабым огнём. — Наконец ты можешь понять меня, дорогая Гея, — обращается Ульвус к скульптуре. Из одного маленького огонька рождается ещё два. — Многие деревья были срублены, чтобы сделать эти зубочистки, призвание которых — вычищать еду у человека из зубов после того, как он набил живот и, богемный, парализованный обжорством, валяется на диване. Ты довольна? Судя по всему, нет. Ты сильно гневаешься, я вижу. Но, возможно, не только из-за вопиющего и бессмысленного, с твоей точки зрения, уничтожения твоих деревьев, твоих детей. Но разве и мы не такие же дети земли, твои дети? Ладно, это не важно. Зубочистки, из которых ты сделана, не послужили даже своему предназначению, они не помогут никакому жирному политику избавиться от куска мяса, застрявшего у него во рту. Эти зубочистки отправятся в музей, под стекло, и останутся там до тех пор, пока страны и континенты не исчезнут под водой. Пока он говорит, огонь потихоньку занимается. Три крошечных огонька сливаются в одно пламя, и оно облизывает щёку Геи, снизу вверх. — Потому что люди, газеты, ведущие передач считают, что ты — искусство. Гея, Мать-Земля, созданная из её же бездарно и вероломно погубленных детей. Очень просто, не так ли. Это элементарный посыл, доступный даже тупоголовым критикам. Как только я покажу тебя, об этом в тот же день напишут везде. Он берёт с пола газету и пренебрежительно бросает Гее в лицо. Газета тут же занимается. — Но этого не случится, по двум причинам. Во-первых, — и он веско показывает палец уже вовсю горящей голове Геи. — Во-первых, ты не Гея. Мысль не новая, но что вообще ново? Ещё в тридцатых Магритт сказал: «Это не трубка». Прошло скоро как сто лет, и до сих пор нечего добавить. Ты не Гея. Ты набор зубочисток. Ну и клея ещё, без клея ты бы совсем не получилась. И во-вторых, но не по значению. Огонь от упавшей газеты переходит на ковёр. Комнату начинает наполнять едкий дым. — Что происходит с тем, кто пытается украсть что-нибудь из музея? Его сажают. Смотри! Смотри своими эллинскими глазами, полными яростного безумия. Я краду у мира тебя. И мне никто, ничего за это не сделает! Я совершаю преступление, я краду шедевр и уничтожаю его! Бедные-несчастные потомки, которым не досталась великая крупица мудрости гения. Как же эти подонки будут без неё жить? Смотри, о, Великая Мать, я перехитрил сам Закон, я сильнее тех, кто держит эту власть за поводья! Как далёк человеческий закон от законов вселенной? Ответь мне, Терра, Дочь Хаоса! Какая разница между Ураном и синей мазнёй на холсте? Ульвус кашляет, он прижимает к носу рукав, но это слабо помогает. Он чувствует, как углекислый газ проникает в его лёгкие. Сильно болит голова, сердце колотится, как бешеное, но он продолжает говорить. — Я украду тебя, — из последних сил, с трудом выговаривает он. — Я отниму тебя. Я всю жизнь писал то, чего нет. Я хочу писать то, что вижу. Я думал, что вижу. Знаешь, что я вижу? Глядя на тебя, знаешь?.. Клей в голове Геи расплавился и горит. Горит стол, стопки холстов у стены, масляные краски, книги в страшном количестве. Горят картины, незаконченные, и навечно такими остаются. Горит постель, засаленная, незаправленная — теперь она навсегда мятая и грязная. Горячий огонь замораживает помещение, консервирует надёжнее любой банки и любого холодильника. Квартира горит всё сильнее, удушая дымом, обжигая огнём и падающими углями. Становится слишком жарко, и Ульвус прижимается к коленям. Одежда вспыхивает, и он катается по полу, вопя от боли. По всему телу ожоги, глаза закрыты в попытке скрыться от происходящего ужаса. Но, конечно, скрыться невозможно, уходить поздно, и Ульвус в исступлении перекатывается, трясётся, дрожит и воет от нестерпимой боли. Воет, и из его рта вырывается дым. Проходят мучительные, наполненные агонией и криком минуты, и Ульвус изгибается уже слабее. Его разум тускнеет. Комната исчезает в дыму, а может, это Ульвус теряет сознание. Он видит, как всё затягивает чёрная мгла, свет огня тускнеет и гаснет, и посреди огненного ада — лучик света. Ульвус, с титаническим усилием удерживая глаза открытыми, тянется к нему, к тонкой светлой нити, и видит вдалеке образ. Силуэт приближается, будто кто-то склоняется над ним. Это знакомое лицо. — Что же ты видишь? — спрашивает Гея. — Ничего, — беззвучно говорит Ульвус одними губами. Лицо расплывается в дыму, и Ульвус, наконец, закрывает глаза.