Чехол

Я начинаю с очевидного. Кладу в тарелку музыку — всю музыку, дорогую мне. Я кладу моё умение играть на инструментах, довольно посредственное умение, но это не главное. Главное другое. Музыка оказывается в тарелке, и кровь становится серая. Теперь я похожу на зомби. Я кладу своё лицо. Я не считаю, что красиво выгляжу, но мне часто это говорили, и приходится поверить. Надо положить всё хорошее, желательно, всё лучшее, но во мне нет ничего «лучшего», только хорошее — и то, наверное. Но сейчас не время придираться к себе. Я кладу лицо в тарелку, и теперь голова у меня представляет пустоту с двумя дырами на месте глаз. Ещё говорили, что я обладаю неплохим умом. Я кладу и его. Я полагаюсь на мнение окружающих, так как своего не имею, по крайней мере твёрдого мнения. Что во мне есть хорошего? Люди врать не будут, наверное. Зачем им. Разум не дал мне счастья, да и так ли он хорош сам по себе? Тем не менее, я кладу его, и кладу на всякий случай глупость, так как и она хороша, а её у меня даже ещё больше. Ум и глупость в тарелке, и тьмой затягиваются две дыры в моей голове. Что ещё? Нужно положить всё, ничего не упустить. Я вспоминаю людей, вспоминаю всё хорошее, что мне когда-либо говорили. Провожу инвентаризацию внутренностей. Кладу печень — я мало пил, и, наверное, она хорошая. У меня в принципе крепкое здоровье, и я кладу почки, селезёнку, поджелудочную и щитовидную железы. Лёгкие оставляю себе — я много курю. Я раскрываю грудь и достаю своё маленькое сердце. Крохотное, сдавленное болью, нервное, оно трепыхается, и я бережно кладу его в посудину. Доброе сердце, скажи, понравилось служить мне? Тебе нелегко пришлось, тебя кусали, рвали, били, резали, кололи. Что только с тобой не делали. Но теперь это в прошлом, теперь ты само по себе, теперь ты в какой-то степени свободно. Сердце вынуто, и внутри воет пустота. Я достаю любовь. С ней сложнее всего. Она представляет из себя ком грязи, тины, пыли, плесени. Я очищаю её археологической кистью, постепенно, шаг за шагом приближаюсь к сердцевине. И спустя какое-то время из плохо пахнущей массы показывается блеск. Я хватаюсь пальцем, аккуратно и медленно тяну, и в руке оказывается невесомая, полупрозрачная серебряная жилка. Она призрачно пульсирует, переливаясь перламутром. Я кладу её рядом с сердцем, и жилка едва заметно подёргивается бледно-розовым. Без любви кожа моя чернеет, солнечный свет больше не отражается от меня. Что ещё? Я расплываюсь, становится тяжело сохранять форму, хочется распасться на атомы, раствориться в воздухе. Но дело не закончено, я терплю и продолжаю вспоминать. Я просто человек, неужели во мне так мало хорошего? Вглядываюсь внутрь отсутствующими, погасшими глазами, пытаюсь во тьме угадать хотя бы один лучик, хоть один всполох, искорку, что-нибудь. Я теперь состою из чёрного тумана, на тарелке лежит всё, что только было во мне хорошего, но я на всякий случай вглядываюсь внимательнее. Среди дыма и копоти я движусь дальше, вглубь, и почти наощупь нахожу что-то. Что-то невидимое, оно не освещает темноту, но и не принадлежит ей. Думаю, что оно не плохое, раз не сливается с окружающим мраком, и кладу в тарелку. Всё равно оно невидимое. Наконец, кладу этот рассказ. Я пока не знаю, хороший он или нет, но пусть будет. Наверное, даже если он и плох, это не будет очень уж страшно — получится всего одна промашка. Но надеюсь на лучшее, конечно. Перемешиваю совершенно почерневшими руками содержимое посуды, и теперь там больше нет ни сердца, ни почек, ни прочих потрохов. Там лежит лишь одно перо. Надо же, думаю. Мог просто вырвать у посыльного голубя, но, видимо, так и должно быть. Я открываю клетку с тем самым голубем. Осторожно беру его в одну руку, другой расстёгиваю чехол у него на груди, гладу туда перо. Подхожу к окну и выпускаю его наружу, в небо. Голубь летит, пружиня о воздух. Куда он летит? Никому не известно. Он парит над городом, над парками, кустами и деревьями, над короткими улицами и широкими проспектами, над магазинами и булочными. Голубь скрывается в листве леса и выныривает у пригорода. Он опускается к воде и почти касается её лапой, а затем взмывает вверх. Ему нравится лететь, нравится седлать ветер, маневрировать между его потоками. Он сливается со стаей незнакомых голубей, летящих на юг, и какое-то время движется вместе с ними, но позже всё же отделяется — у него свой путь, ведомый ему одному. Он летит сквозь дожди и грозы, сквозь день и ночь, лето и зиму, и в конце концов полностью исчезает в недосягаемой высоте, там, где даже самый внимательный наблюдатель потерял бы его из виду.