1.

"Гори, гори, моя звезда. Звезда любви приветная! Ты у меня одна заветная, Другой не будет никогда. Ты у меня одна заветная, Другой не будет никогда." - строки из романса "Гори, гори, моя звезда" Петра Булахова. - Ну, Пашенька, уедешь - уедешь.. и вылечишься, и на ноги встанешь,- пыхтел Сергей Григорьевич, усаживая друга в коляску,- все сложится, все будет хорошо.. Крепче закутав Павла в большую,теплую шубу, он приказал кучеру: “Вперёд!”. Коляска тронулась, а князь повернулся к Пестелю, бережно придерживая и закрывая места оголённого подбородка. С тревогой и любовью в глазах мужчина ловил каждый болезненный вздох, каждый тихий стон. И стоило только больному закашляться или захрипеть, как внутри у Волконского все переворачивалось вверх дном, он бережно хватал товарища под локоть. Сердился на себя и корил, что ничем не может помочь, что не может ослабить боли полковника. -Гони быстрее! - рявкнул Сергей, нервы его не выдержали. -Брось , это несерьёзно, - Пестель впервые подал голос за их поездку, голосок у него совершенно охрип. Привычная звонкость и сила, заставляющая Сержа трепетать и с придыханием слушать своего оракула, бесследно пропала,- мне полегчает. Совсем скоро полегчает, - Пестель закашлялся, на что князь вновь схватил его за локоть, притягивая к себе. В последнее время Павел Иванович был совсем нездоров. Обыкновенная болячка свалила этого железного человека с ног, доказав, что и он может быть беспомощен. Уже неделю с ряду Пестель мучился: недомогание сменилось тем, что полковник в прямом смысле валился с ног. Не желая расставаться с работой, ведь для нее теперь настали самые благоприятные условия - погиб император Александр, Павел грезил мыслью о скорой революции, уже готов был поднимать полк на восстание, но банально повалился с ног при выходе из собственного дома. Таким его и застал Волконский, мчавшийся к нему с неприятными новостями. С утра Серж получил письмо своего давнего знакомого, Павла Дмитриевича Киселева, в котором тот сообщал: «…советую тебе вынуть булавку из игры». Теперь с заговорщиками церемониться не планировали, грозная туча нависла над тайным обществом и его участниками. Их определенно не ждало ничего хорошего. Конечно, о заговоре было давно всем известно. Не зря Александр Павлович ещё на смотре в 1823 намекнул Волконскому ,что ему будет «гораздо выгоднее» продолжать командовать своей бригадой, чем «заниматься управлением» Российской империей. Александр был доволен бригадой князя, да и сам Сергей Григорьевич принадлежал к высшим сливкам общества, любезный и милый Петр Михайлович переодически просил за него. Монарх смиловался, дав возможность бывшему балагуру и шалопаю подчистить все хвосты и стать примерным человеком. Волконский, однако, даже и не подумал покинуть тайное общество. После сего смотра первым делом поехал к Пестелю, к драгоценному Павлу Ивановичу. Слушал его с придыханием и внимал, словно монашка настоятелю. Он вообще очень сильно любил его, можно сказать, что даже обожал. Именно Пестель перевернул его жизнь. Однажды, встретившись в Киеве на ярмарке со старинным приятелем Михаилом Орловым, Сергей узнал о тайном обществе, послушал либеральные разговоры, и услышанное поразило его воображение. Он, в жизни видевший и дно бутылок, и замёрзших французов, и Париж во время "Ста дней" Наполеона, удивился мыслям, что высказывали молодые офицеры. К тому же, князь ранее был редкостным хулиганом: выбивал Коленкуру окна, устраивал серенады императрице Елизавете Алексеевне, воровал собачек у любовницы князя Нарышкина в качестве доказательства измены, которое хотел впоследствии предъявить его жене. Да и как он сам признавался, не чуждался "картёжа .. и беззазорного блядства". Оттого благодарные порывы молодых людей и их смелые идеи произвели в нем самую настоящую революцию. Пали оковы пьянства и гулянок, настала пора трудов! Возможно, Сергей бы быстро опомнился после произведеного фурора, если бы не Павел Иванович Пестель. Этот человек навсегда разделил жизнь князя на "до" и "после". Встретившись в 1819 году, они более не смогли расстаться. Точнее, не хотел расставаться князь, желал повсюду быть подле Павла. Порою даже казалось,что революционер сделал какой-нибудь приворот, чтобы Серж обожал его. На самом же деле Волконский просто встретил уникального человека - преданного своей идее, словно родной матери. Пестель никогда не кутил, не играл в карты, не имел порочащих его связей. Даже не женился. Впрочем, попытка была, но это дела минувшего. Полковник послушно исполнял обязанности адъютанта графа Витгенштейна: разбирал его бумаги, выполнял поручения, причем иногда совершенно секретные. Павел был чем-то экзотическим, невероятным и непохожим на остальных. Волконского поражали его глаза. Темные и карие, они смотрели прямо в душу князя, заставляя волну мурашек пробегать по вспотевшей спине. Сержу казалось, что его читают, подобно открытой книге, знают все чувства и эмоции. Сами очи как-будто светились. Пестель горел своей идеей, и это пламя невольно передавалось всем окружавшим его. Отблески этого пламя пригрели подле себя и гвардейского шалуна. Вот и сидел он рядом с ними, словно заворожённый. Харизма и красноречие Пестеля не знали границ. Все молодые офицеры Тульчина, не нюхавшие пороху, собирались вокруг Павла, как будто тот был идолом, и не отрываясь слушали и молились. Постепенно рассказы о Бородине и Лейпциге переросли в политические дискуссии. Так "русский Бонапарт" настраивал молодое поколение на нужный лад. Не удивительно, что на эту харизму поддался и Сергей Волконский. Он принял "Русскую правду" без каких-либо заминок, хотя по ней лишался доли имущества. Он принял и идею военного переворота, хотя в случае его успеха хорошенько проигрывал. Он уважал императора Александра и не желал его смерти, но раз уж Пестель настаивал на истреблении императорской фамилии, то и Волконский стал сторонником цареубийства. И наконец Сергей Григорьевич Волконский, потомок Рюриковичей, снизошёл до самой обыкновенной низости. В 1824 году он изготовил фальшивую печать и начал вскрывать чужие письма. Стал начальником тайной полиции в Южном обществе. Когда к нему в руке попало письмо Бестужева-Рюмина и Муравьёва- Апостола к Польскому патриотическому обществу, Серж , колебавшись минуту и сверливший взглядом бумагу, без озрения совести вскрыл печать. Письмо оказалось содержания самого неприятного. Эти господа прямым текстом писали к полякам, что как только начнется бунт в России, им сию же секунду необходимо убить цесаревича Константина Павловича. От такого даже у Пестеля глаза на лоб полезли! Писать прямым текстом да под своим именем. Сумасшедшие что-ли? - Безумцы! Идиоты! - Павел рвал и метал, пока Серж тихонько стоял у книжного стеллажа в тени, не смея даже слова сказать. - Спасибо, друг мой, спасибо! - Пестель сделал очередной круг по своему маленькому кабинету , а затем оказался прямо перед Волконским, - Что бы я без Вас делал, Сергей Григорьевич.. Не будь Вас, письмецо сие перехватили бы приспешники императора, и плакала бы наша революция.. Полковник впервые за пару гневных часов кротко, благодарственно улыбнулся, обнимая Сергея за плечи. И от прикосновеня князь почувствовал лёгкое покалывание по всему телу, приятное покалывание. Ему как-то полегчало, на душе буря превратилась в штиль. Волконский испытывал лёгкое чувство стыда и вины, ведь не подобает же князю, подобно мелкому уличному карманщику, который ворует кошельки у честных людей, подленько вскрывать чужую переписку? Стоило только услышать пару ласковых слов, ощутить неожиданно долгожданные прикосновения, как все прошло: и стыд, и внутренние терзания, и сомнения. -Я счастлив, что смог быть полезен Вам, - в ответ обнял его за плечи князь, расплываясь в смиренной улыбке. Опустив взгляд на Павла, Серж впервые увидел в его глазах смертельную усталость, черные круги под ними. Должно быть, отблески свечей придали лицу полковника такое выражение. Потом Волконский увидел эту усталость на своей свадьбе. Он задумал жениться на Марии Раевской, днём "икс" являлось одиннадцатое января. Генерал Раевский долго не хотел отдавать свою дочь в жены Волконскому. Он знал, что Сергей принадлежит к тайному обществу, и это очень сильно его беспокоило. Старшая, Катерина, итак вышла замуж за этого заговорщика Михаила Орлова. Поэтому теперь, в случае краха, Николай Раевский должен был бы переживать за двух дочерей, а не за одну. Софья Константиновна также протестовала против этого союза. Ей одного мятежного затя хватало. Но после долгих уговоров супруги Раевские сдались. Шафером на свадьбе был назначен Пестель, посаженным отцом жениха - старший брат Сергея, Николай. Среди гостей затерялся и Леонтий Васильевич Дубельт. Однако, на свадьбе Волконский удивил  брата тем, что собрался ехать за своим шафером лично. На улице кружила вьюга, разыгралась на редкость свирепая метель. - Постой! Что за вздор, - начал Николай, пока Серж спешно накидывал на плечи теплый сюртук, - Шафер для посаженного отца как адъютант! Пошли за ним. К чему самому ехать? - Ты не понимаешь, - отрезал князь, - я сам должен, сам.. Пестель - не то, что остальные. С ним нельзя так! И , не слушая ни советов, ни возмущений Николая , выскользнул на мороз прочь из дому. После ловким движением пересёк калитку, оседлал коня и помчался к Павлу. Сергею непременно нужно было увидеть товарища, поговорить с ним. Он знал, он чувствовал, что должен объясняться с ним и заверить в своей верности. - Ты, Серж, покинешь нас после женитьбы? -  спокойно говорил Пестель, когда они сидели в его маленьком, уютном кабинете за несколько дней до свадьбы князя,- ведь не до этого всего тебе будет. Семья как-никак.. - Позволь, - удалился собеседник, даже приподнимаясь со своего места, - нет-нет! Я ни за что не брошу тайного общества, - под пристальным взглядом тёмных глаз он растерялся, не решаясь поднять полный щенячьей преданности взгляд, - моя женитьба не повлияет на участие моё в обществе. Павел откинулся на спинку с тяжёлым вздохом. - Хорошо, но если вдруг надумаешь,то сообщи заранее, - карбонарий хорошо помнил судьбу декабриста Никиты Муравьева. Как женился, так и отодвинул революционные дела на второй, если не на третий план. Впрочем,тот был по-своему прав. - Хорошо, - ответил тогда Серж. Сейчас же он чувствовал острую потребность ворваться в дом Павла, уверить его в том, что никая жена и семья не помешают его участию в тайном обществе, что ничего эта женитьба не изменит и изменить не может. Он предан Пестелю, и никуда от своей преданности не денется. - Павел Иванович! -Серж ворвался к нему, подобно вьюге: весь в снегу, с белым носом и красными щеками. Полковник, уже одетый и готовый, собирался ехать к другу на свадьбу. -А! Сергей Григорьевич, - он душевно улыбнулся, - Поздравляю ещё раз. Зачем Вы приехали? Неужели меня потеряли? -  Пестель рассмеялся. - Нет,я по другой причине, - он взял слегка недоумевающего мятежника за плечи, крепко стиснув их, -  Я приехал заверить Вас, что после свадьбы тайного общества не брошу. Вы можете рассчитывать на меня! Можете послать за мной в любое время дня и ночи. Павел Иванович, я отдан делу революции и военного переворота всем своим сердцем и разумом! Ничто, ничто не может встать между мной и конечной нашей целью, - Сергей с ужасом для себя понял, что запинался,  что боялся оторваться взгляд от этих манящий тёмных глаз, что руки его дрожали, - Я служу на благо общего дела и предан Вам, словно пёс. И думаю, что только смерть способна изменить хоть что-то.. Павел молчал, смотря на Сержа. Воцарилось гробовое молчание, нарушаемое лишь завыванием вьюги за окном. Волконский снова отметил, что Пестель , похоже, очень и очень устал, но под глазами товарища не было кругов. Лишь в глубине темных глаз читалась какая-то сладкая нежность, словно говорящая "делай что хочешь, я приму всё". - Скажи, нужно ли мне подписать какую-нибудь бумагу, сообщающую о верности моей обществу? - не выдержал наконец бывший гвардейский шалун. - Брось ты, какая бумага! - ожил Павел, хлопая его по плечу, - мне достаточно слов. Спасибо тебе за то, что ты есть у меня, Серж. Кроме тебя, у меня здесь никого не осталось, - он горько улыбнулся, - а теперь едем. Думаю, жениху не пристало пропускать собственную свадьбу. Павел направился к выходу , а за ним и Сергей поспешил сделать своего коня. Не отставая от шафера, Серж то и дело ловил себя на мысли, что он все ещё не спокоен, что он не сказал или не сделал чего-нибудь важного. На самом торжестве все были просто счастливы. Пестель,как успел заметить Волконской, даже о чем-то беседовал с улыбающимся генералом Раевским. Но это - дела прошлого, такого дорогого и родного.  Сейчас же их коляска остановилась подле скромной одноэтажной избы где-то на окраине Киева. На встречу к ним выбежал Фердинанд Богданович Вольф, штаб- врач 2-й армии. Он был мужчиной среднего роста с короткими черными кудрями и юношескими усами, которые придавали его лицу более молодой вид. - Фердинанд Богданович, - начал Волконский, ведя больного к скрипящей низенькой калитке. - Идёмте, Павел Иванович, - Вольф подхватил полковника под руку, и они вместе с Волконским повели больного в избу. Они быстро пересекли двор, юркнули в холодные сени. Пестель вновь закашлялся, захрипел. Серж сильнее прижал его к себе, удерживая на ногах. Вокруг них стояли кадки с водкой, инвентарь и мешок картошки. Вольф скинул с себя плащ, начав стягивать верхнюю одежду с Павла. - сам.. я сам.. - выдавил сквозь зубы мужчина, в жалкой попытке снять шубу дрожащими руками. Сергей, наблюдая за этим, бережно начал помогать ему, а после свернул ее надвое и бросил на лавку. Вольф и Волконский почти донесли революционера до жилого помещения, и теплота , подобно длинному и тёплому шарфу, обвилась вокруг них. В углу была большая и старая печь, устало пыхтящая от работы. В топке трескались дрова. По диагонали от нее - красный уголок, то есть полочка с иконками и лампадой - божница. В центре комнаты располагался длинный обеденный стол с лавками, куда и посадили Пестеля спиной к столешнице. На поверхности красовались медицинские инструменты Фердинанда Богдановича, на которых играл пламень лучины. Лучина представляла из себя тоненькие берёзовые щепки, вставленные в вертикальный стержень на стене около метра в длину. Пестелю расстегнули мундир, сняли черную манишку. Лишив друга нескольких слоёв одежды, врач наконец добрался до горячей груди. Больного бил озноб , и Вольф приказал Сержу снять кипящую воду в ведре с печи. На столе также стоял таз с водой и каким-то стареньким полотенцем. Волконский носился по избе, словно ошпаренный. Он с тревогой, с растерянным взглядом наблюдал за происходящим, исполняя каждый приказ доктора. Между тем Вольф ворковал над Павлом, шаманил над ним. Фердинанд чем-то натирал его, а Сержа заставил изготавливать микстуру из трав и порошков. Сосредоточенный на стонах больного, князь дрожащими руками смешивал одно с другим, беря пропорции на глаз. Сердце его бешено колотилось в груди, а разум рассекала только одна мысль, в голове крутились только одно имя - Павел Иванович Пестель. Напоив и натерев полковника, они уложили его на печь. Затем сели на лавку, Вольф опустил руки. - Спасибо..- раздался с печи хриплый голос Павла. Южане молчали, слушая треск дровишек. Фердинанд пялился в одну точку, а потом безмолвно зарыдал. Сергей повернулся к нему, встретился с его туманными от слез глазами. - Что с Вами? - прошептал Волконский, пододвигаясь к нему. Вольф ничего не ответил, лишь продолжил тихонько рыдать. И по взгляду, по искаженному горем лицу Серж понял :  все, что пару часов они проделывали с Пестелем - напрасно. Волконский резко сорвался с места и выбежал прочь, на улицу. Поскитавшись по двору в бессильной злобе, он рухнул на снег, согнувшись пополам. Мужчина откровенно плакал горючими слезами. Его бившееся в груди сердце медленно протыкали длинными, серебряными иглами. Оно кровоточило. Где-то в далеке, в глубине темной ночи, послышались голоса мужиков, и до Сергея Григорьевича донеслось: - Брось ты, Гришка, рыдать! - печально сказал один, - Участь сумасшедшей собаки -пуля! - Она живая, - выдохнул другой. - Собаке - собачья смерть , - отрезал первый,и послышался ружейный выстрел. ***Этой ночью Павел Иванович Пестель скончался.