Глава 35. Прощание.

Под потолком гудели лампы, ровный шум которых давил на виски. В конце коридора одна из них моргала, вспыхивая неровным, тревожным светом. Хаюма шла впереди не оборачиваясь. Её шаги отдавались от пола и стен сухим эхом, перемешиваясь с моими. Казалось, мы шли уже целую вечность, хотя от лестницы до конца коридора было не больше нескольких десятков метров. Пространство будто растянулось, время стало вязким. Воспоминания без спроса лезли в голову. Первые недели после пробуждения шесть лет назад были такими же бесконечными. Тогда я тоже не могла понять, идёт ли время вперёд или просто кружит на месте. Минута превращалась в пытку, а день — в бесформенную тягучую массу, где всё сливалось в одно бесформенное целое. Единственными моментами, когда время хоть немного ускорялось, были визиты Сэны. Она приходила почти каждый день. Разговаривала со мной, даже когда не получала ответа. Рассказывала о плане лечения, о том, что нужно набраться терпения. Обещала, что скоро я встану на ноги, уверяла, что ещё сумею дать фору шиноби деревни. Тогда эти слова казались пустыми — попыткой утешить, не более. Я не верила, что смогу нормально ходить, не говоря уже о том, чтобы сражаться. А Сэна верила. И, как всегда, оказалась права. В один из таких дней она снова заглянула в палату. Солнце заливало комнату, воздух был неподвижным и густым от жары. Она принесла мне какигори, надеясь, что холод десерта хоть немного снимет зной. Помню, как дрожали руки. Тремор был таким сильным, что приборы с трудом удавалось удержать, и чаще всего они просто выпадали из ослабших пальцев. Первое время меня кормили Хаюма или младшие медики, но потом Сэна запретила им вмешиваться. Хотела, чтобы я делала всё сама. Тогда это казалось несправедливым. Казалось, она нарочно заставляет меня чувствовать себя беспомощной, снова и снова наблюдая, как я тщетно пытаюсь удержать ложку или палочки, не в силах даже правильно их сжать. Но позже я всё-таки поняла — она просто знала, что я справлюсь. Вот и тогда, дрожа, я пыталась удержать ложку и поднести десерт ко рту. Сэна сидела у края кровати, сосредоточенно растирая мне ноги какой-то мазью. Запах от неё был настолько едким, что стоило ей только открыть банку — к горлу подступала тошнота. — Терпи, — фыркнула она. — И запомни: чем противнее лекарство, тем лучше помогает. Она всегда старалась отвлечь меня от неприятных процедур. Приносила сладости, рассказывала истории, а иногда даже в шутку ругала, потому что я «всё ещё не стою на ногах». В её голосе тогда всегда звучало что-то, что заставляло верить — не сразу, неосознанно, но верить. — Сэна-сан, — я отложила десерт на тумбочку, зажала нос и, сдерживая подступившую тошноту, тихо спросила: — ещё ничего не известно… про меня? Сэна тогда даже глаз не подняла, только сильнее принялась втирать мазь в лодыжку. — Не до тебя сейчас, девочка, — коротко бросила она. — У нас неделю назад такое случилось, что до сих пор вся деревня на ушах стоит. Единственным источником новостей извне для меня оставалась она. Сэна запретила другим медикам рассказывать что-либо о происходящем за стенами госпиталя, опасаясь, что кто-то ляпнет лишнего и это добьёт моё и без того расшатанное состояние. — Расскажете? — спросила я с надеждой, всё ещё зажимая нос и морщась, когда её пальцы надавили на особенно болезненное место на стопе. — Как бы откачивать тебя снова не пришлось, — вздохнула она и на мгновение подняла глаза. — Уж больно страшное происшествие. Я опустила взгляд, не зная, что ответить, но Сэна, помолчав с минуту, сухо продолжила: — Клан целый вырезали, — она изменилась в лице, взгляд потемнел. — Учиха. До сих пор поверить не могу. Тринадцать лет мальчишке, тихий, сдержанный всегда был, рассудительный. А тут такое вытворил… Оставил в живых только брата младшего. Она замолчала. На секунду показалось, что её руки напряглись, губы побелели, но через миг Сэна снова сосредоточилась на работе, будто пыталась заглушить что-то внутри себя. — Какой же сволочью надо быть, чтобы на такое пойти, — злобно выдохнула она. Тогда я не понимала, почему в её голосе звучала такая горечь. Почему трагедия Учиха отзывалась в ней с той силой, с какой не должна была. Теперь знала. Эта история напомнила ей о собственной потере. О Сатору, погибшем при слишком похожих обстоятельствах. О ране, которая так и не зажила.

***

На посту сидел высокий молодой человек. Его усталое, чуть сонное лицо показалось смутно знакомым, но вспомнить, где и когда его видела, я не смогла. В памяти мелькнуло что-то обрывочное, но воспоминание тут же рассыпалось. Мы прошли мимо него к двери с тусклой табличкой «Холодильные камеры». — Посторонним вход воспрещён, — парень поднял голову и выпрямился, выглядывая из-за стопки бумаг. — Она со мной, — сухо ответила Хаюма и потянулась к ручке. — Правилами запрещено, — он нехотя поднялся из-за стола. — Хватит усложнять, Рётаро! — вспыхнула Хаюма, но почти сразу осеклась. — Без тебя тошно. Рётаро. Теперь вспомнила. Один из учеников Сэны, помогавший вместе с Хаюмой, когда я только начинала восстанавливаться. Он всегда держался в стороне, говорил мало, но работал с точностью и вниманием, которых я тогда не ценила. Довольно скоро Рётаро перевели в другое отделение, и, видимо, поэтому память просто стёрла его лицо. — Я… — он запнулся, явно колеблясь. — Не важно. Проходите. Хаюма толкнула тяжёлую дверь. Металл заскрипел, и в лицо сразу ударил резкий, стерильный, разящий формалином холод. Я задержалась у порога, заставляя себя сделать вдох, чтобы не выдать слабость, и шагнула внутрь. Свет здесь был тусклым, больнично-белым. Он отражался от кафеля, превращая всё вокруг в выцветшее, безжизненное пространство. Вдоль стен тянулись ряды стальных дверец с табличками. Каждая выглядела одинаково. Каждая хранила чью-то историю, оборванную внезапно и безвозвратно. Я всегда думала, что привыкла к смерти, но здесь она ощущалась иначе — ближе что ли. Болезненнее. Запах формалина жёг ноздри, вызывал першение в горле. По коже поползли мурашки, и я нервно сглотнула. На миг захотелось отступить, выйти, вдохнуть нормальный воздух, но тело не слушалось. Хаюма лишь коротко кивнула в сторону дальнего ряда. Стараясь не смотреть по сторонам, я направилась вглубь помещения. Металл поблёскивал в свете жужжащих ламп, и казалось, будто тени на стенах движутся, будто кто-то невидимый следит за каждым шагом. В груди неприятно сжалось. Я знала, зачем пришла. Но чем ближе подходила, тем сильнее хотелось, чтобы это оказалось ошибкой. Табличка на нужной дверце гласила:

Сэна Мурасаки.

08.08.13-го года Первого Хокаге — 1.08.13-го года Третьего Хокаге

№ 03-ME-2217

От цифр в груди всё окончательно оборвалось. Сама надпись отталкивала взгляд, не позволяя задержаться на ней дольше секунды. В тот день умерли мы обе. Но дышать перестала только она.

***

День рождения Сэны. Я долго думала, что подарить. Она никогда ничего не просила, не намекала, что ей нужно. Всегда оставалась чуть отстранённой, будто между ней и всем остальным миром стояла невидимая стена, но уже тогда мне было понятно, что за этой внешней строгостью скрывался человек, который когда-то слишком сильно любил и слишком многого лишился. Выбор пал на простой подарок — небольшой серебряный кулон. На лицевой стороне был выгравирован лотос, а на обратной — 光. Украшение изготовил старый мастер на окраине Конохи. Он долго расспрашивал, кому предназначен кулон, и, услышав, что это подарок медику, спасшему мне жизнь, понимающе кивнул и пообещал выполнить работу на самом высоком уровне. В тот день Сэна, как обычно, сидела за столом с кипой бумаг и холодно отчитывала одного из младших медиков. — Опять ругаетесь, — усмехнулась я, появившись в дверях. — А ты опять не в своё дело нос суёшь, — отозвалась она, не поднимая глаз. Я подошла ближе и поставила на стол маленькую коробочку. — С днём рождения, Сэна-сан. Она подняла бровь. — Откуда ты вообще узнала? — Спросила у кого нужно, — улыбнулась я. Сэна тяжело вздохнула, отложила карандаш и неохотно, но с некоторым любопытством открыла коробочку. Несколько секунд просто смотрела на кулон, не прикасаясь. Потом осторожно взяла в руки и поднесла ближе, рассматривая гравировку. — Это… — она запнулась, будто искала слова. — Зачем же ты? — Потому что вы — мой свет, — тихо ответила я. — И потому что хочу, чтобы вы помнили, как много сделали для других. Она опустила взгляд. Между нами повисла тишина — долгая, напряжённая, будто время замерло. Я уже приготовилась услышать привычное «не драматизируй», но Сэна вдруг закрыла ладонью рот. Её плечи дрогнули, и она отвернулась. — Дурочка ты, Харука, — прошептала она хрипло. — Самая настоящая дурочка. Слёзы скатывались по её щекам и падали прямо на бумаги. Она попыталась вытереть их, но пальцы дрожали. Я не знала, что сказать — просто подошла ближе и положила руку ей на плечо. Сэна судорожно вдохнула, громко, неровно. — Я… — она выдохнула, снова рассматривая кулон. — Я даже не помню, когда в последний раз мне что-то дарили. — Теперь будете помнить, — сказала я. Она подняла на меня глаза — покрасневшие, блестящие, но на лице была та самая улыбка, которая появлялась так редко, что казалась чудом. Потом Сэна тихо рассмеялась, протянула руку и коснулась моего лба. — Ты, похоже, заразила меня своей сентиментальностью. — Ничего, — ответила я. — Лишним не будет. Она усмехнулась, но пальцы всё ещё дрожали, сжимая кулон.

***

Послышался тихий скрип двери. В холодильное помещение вошёл Рётаро. Он что-то сказал Хаюме, но всё вокруг будто стало глухим и отдалённым. Движения казались замедленными, а слова тонули в гудящем гуле ламп. Рётаро подошёл ближе, натягивая резиновые перчатки. Сухой щелчок латекса по коже разрезал тишину, и от этого звука по спине пробежал холод. Он открыл холодильную камеру. Металл заскрежетал, выпуская наружу ледяной воздух. Когда Рётару выдвинул тело, внутри что-то оборвалось. Хотелось отвернуться, закрыть глаза, убежать, но ноги не слушались. Передо мной лежала Сэна. Лицо — бледное, почти восковое, но удивительно спокойное. Будто она просто заснула после долгого дня. Только чуть посиневшие губы выдали, что сон теперь был вечным. Её сердце больше не билось, и всё же мне чудилось, что оно вот-вот дрогнет — что она сейчас вдохнёт, откроет глаза, привычно нахмурится и скажет: «Опять вся побитая вернулась, да?» Я стояла неподвижно. Глаза жгло, но слёз не было. Всё, что осталось внутри, — тяжёлая пустота, холоднее воздуха вокруг. Сэна была тем человеком, кто однажды собрал меня по частям, кто удерживал от падения, когда реальность расползалась по швам. А теперь её не стало. Захотелось сказать хоть что-то — простое, живое, хоть «прости», хоть «спасибо». Но губы тоже не слушались. Слова застряли где-то глубоко и растворились в том же холоде, что наполнил грудь. — Похороны завтра в девять, — тихо сказала Хаюма, подходя ближе. — Вы ведь придёте? Сил хватило только на слабый кивок. Взгляд вцепился в лицо Сэны, в это неподвижное, чужое спокойствие. Лицо, что когда-то умело выражать всё — раздражение, усталость, нежность, тихую радость. Её тонкие брови больше не сойдутся на переносице, когда я снова появлюсь в дверях госпиталя с травмами. Губы не изогнутся в редкой улыбке, как тогда, когда я принесла ей кулон на день рождения. Тёплые руки не обнимут, не успокоят после глупой ссоры с Какаши. Она больше не поставит передо мной чашку горячего, терпкого чая, ворча, что нужно наконец выспаться. От неё больше не будет пахнуть розмарином и противными мазями. Завтра я увижу её в последний раз.

***

Хаюма, разобравшись с ранами, настаивала на стационарном лечении, но я отказалась. Стены госпиталя невыносимо давили, а осознание того, что Сэна теперь лежала где-то на подвальном этаже морга, только усиливало тяжесть. Я ведь больше не смогу заглянуть в её кабинет, не услышу бесконечную тираду о собственной беспечности, не почувствую того странного равновесия, которое она умела привносить даже в самый неудачный день. Сама не помнила как дошла до дома. Оказавшись у порога, ещё долго стояла, не решаясь войти. Стены квартиры теперь тоже не источали привычного тепла, не давали ощущения безопасности. Очередная клетка, готовая схлопнуться в любой момент. Помявшись ещё с минуту, я поднялась на крышу. Какаши сидел на краю, устремив взгляд куда-то вдаль. Если он здесь, значит, и его что-то тревожило. Возможно, гибель Хокаге. Возможно, смерть Сэны. Возможно, что-то, чего я ещё не знала. Я бесшумно опустилась рядом, свесив ноги. Какаши не повернулся, только продолжил смотреть в одну точку. Перед нами раскинулся вид на Коноху: крыши домов, серые и мокрые от дождя, который то и дело срывался почти незаметными каплями. Совсем недалеко виднелся стадион, частично разрушенный после нападения. На одной из его крыш возвышались огромные, толстые деревья. Во время процедур Хаюма рассказала, что именно там Хокаге сражался с Орочимару. Безмолвный вид этого места давил на грудь. Не знаю, сколько мы так сидели. Полчаса, час, два. Время перестало иметь значение: оно тянулось и одновременно шло слишком быстро. Слова тоже были лишними. Эта тишина была нужна нам обоим. В какой-то момент Какаши всё же повернулся — я заметила это боковым зрением. Он окинул меня внимательным взглядом, а затем его тёплая ладонь накрыла мою. Так мы и просидели, пока не начало темнеть.

***

Весь следующий день был неправильным. Солнце светило слишком ярко, его лучи безжалостно отражались от белых камней, от ткани навеса, от полированных досок гроба. Всё вокруг казалось невыносимо живым — словно сама природа издевалась, показывая, что мир не остановился, даже когда одна из его лучших частей исчезла. Я ненавидела это утро. Ненавидела, как беспечно щебетали птицы, как лёгкий ветер колыхал листву, будто ничего не случилось. Даже запах свежих цветов, уложенных у подножия постамента, раздражал своей чистотой. Сэна лежала в открытом гробу, одетая в светло-серое кимоно с тонким узором ветвей сакуры. На лице — слишком безмятежная маска для человека, который всегда что-то чувствовал. Казалось, она просто отдыхает после очередной бессонной ночи, и стоит позвать — она откроет глаза. Но я знала, что не откроет. От этого покоя хотелось закричать. Вокруг стояли люди. Коллеги из госпиталя, старейшины, соседи, бывшие пациенты, благодарные за спасённые жизни. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то прикрывал лицо рукой, кто-то молчал, не в силах произнести ни слова. Среди них стояли и её подруги, ещё месяц назад смеявшиеся вместе с ней на Танабату. Теперь они стояли рядом, а я — чуть в стороне, сжимая кулаки до боли в пальцах. Кто-то зачитывал прощальную речь, говорил о долге, о доброте, о служении деревне. Слова звучали правильно, но не имели смысла. Все эти высокие фразы рассыпались где-то между солнечными бликами и тяжёлым запахом благовоний. Сэна должна была жить. Она спасла столько людей — детей, шиноби, стариков, даже тех, кто уже не верил в чудо. Разве она заслужила смерть? Почему мир оказался таким равнодушным? Почему небо было голубым, когда должно было быть чёрным? Я не двигалась, боясь, что если позволю себе сделать вдох глубже — из груди вырвется крик. Какаши молча стоял рядом. Лицо скрыто наполовину, отчего невозможно понять, что он чувствует. Только взгляд — усталый, внимательный — время от времени задерживался на мне, будто он пытался понять, выдержу ли я. В его молчании было что-то невыносимо тяжёлое, но, может быть, именно это помогало не сломаться окончательно. Внутри всё сводило. Каждый вдох давался с усилием, а грудь будто сжимала невидимая рука. Я изо всех сил старалась не позволить лицу дрогнуть. Не показать, насколько всё это больно — видеть её вот так, безжизненной, чужой. Когда губы сами собой начали дрожать, я прикусила их — сильно, до крови. Какаши, не глядя, твёрже сжал моё предплечье. Его рука была тёплой — и эта теплотa, казалось, была единственной правильной вещью в этом дурацком дне. Я не подняла на него глаз, просто едва заметно кивнула, будто говорила: я в порядке, хотя мы оба знали, что это было не так. Когда настала моя очередь, я подошла к гробу. Ноги налились свинцом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я смотрела на Сэну, пытаясь запомнить каждую черту — лёгкие морщины у глаз, маленькую родинку на щеке, прядь волос, выбившуюся из аккуратной причёски. Всё это было слишком живым, чтобы быть мёртвым. — Надеюсь, Сатору-сан тепло вас встретил, — прошептала я, и по щеке скользнула слеза. Я знала, что если задержусь хоть на секунду, то не смогу уйти. Поэтому отвернулась и быстро зашагала прочь, ныряя в скорбящую толпу. Мир вокруг всё так же сверкал солнцем и звенел птичьим щебетом, и от этого хотелось ненавидеть его ещё сильнее.

***

Четвёртое августа.

Пятое.

Шестое.

Я перестала считать. Просыпалась — не помнила, как заснула. Пила чай — не чувствовала вкуса. Слышала стук в дверь — не открывала. В комнате всегда висел полумрак. Шторы оставались закрытыми. Воздух стоял тяжёлый, застоявшийся. Иногда казалось, что даже пыль двигается медленнее, чем время. Какаши не давил. Просто садился рядом, иногда оставлял еду, иногда — книгу. Иногда молчал так долго, что казалось, будто его и вовсе здесь нет. Он тоже потерял, но он умел жить с болью — как с тенью, которая идёт следом, но не мешает дышать. А я — нет. Я будто стояла внутри этой тени и не могла из неё выйти. Иногда он касался моего плеча. Тихо говорил, что надо поесть, выйти, сделать хоть что-то. Я кивала, но не двигалась. Дни текли одинаково. Свет и тьма менялись местами, но я не замечала разницы. Всё внутри пусто, ровно, тихо. Даже боль от ран утихла. Осталась только звенящая тишина.

Седьмое.

Или восьмое.

Может, всё ещё седьмое. Не важно. Сердце бьётся. Раз, два. Без причины, просто бьётся и всё. Напоминает, что я ещё жива. Что это тело ещё держится. Но надолго ли? Какой позор — бояться смерти. Ведь мы, шиноби, осознанно встаём на путь, неизбежно ведущий к ней. Я знала, на что иду. Правда сейчас я должна была быть мертва, но судьба распорядилась иначе. Может, именно поэтому теперь внутри живёт этот страх? Потому что я однажды уже смотрела в её пустые глазницы? Чувствовала ледяное дыхание? Держала за костлявую руку? Она неизбежна. Сражаешься ли ты или прячешься, стараешься быть сильным или просто хочешь дожить до следующего утра — всё это не имеет значения. Выбора нет, как и нет пути назад. И всё же несправедливо. Почему она забирает тех, кто нужен? Почему оставляет пустоту там, где совсем недавно был человек? Заслуживала ли Сэна погибнуть от чужого куная, вонзившегося прямо в сердце? Она столько лет спасала жизни. Мою. Чужие. Всех, кто попадал в её руки. А смерть пришла и забрала её. Как будто это справедливо. Как будто кто-то бездумно решает, чья настала очередь. Иногда спрашиваю себя: что было бы, окажись я в деревне в тот день? Смогла бы защитить её? Дать ей шанс, как однажды она дала его мне? Гадать бессмысленно. Никто не знает, изменилось бы хоть что-то. Одно точно — её больше нет. Кто вообще заслуживает смерти? Ни Сэна, ни те, кого она когда-то не смогла спасти в стенах госпиталя, ни Третий точно не заслуживали такой участи. Но как быть с Акирой? Он ведь хочет моей смерти. Не знаю почему, никогда не знала. А теперь, после гибели Третьего, и спросить уже не у кого. Что-то внутри подсказывало — Акира ни за что не остановится, пока не добьётся своего. Наверное, я могла бы убить его. Если бы встала, вышла и пошла тренироваться. Но заслуживает ли он такого простого конца? А может, ему нужно спасение? От самого себя, в первую очередь. От ярости, которая жрёт его изнутри. Возможно, если бы кто-то протянул ему руку и сказал: «Остановись», ненависть бы утихла, стала бы меньше. Но кто должен его спасти? Я? После всего, что он сделал? Смерть не различает добрых и злых, спасителей и охотников. Она приходит и молча уводит, оставляя одни вопросы. Почему не Акира? Почему Сэна? Почему Третий? Почему я жива, а они — нет? Время от времени лежу и думаю: а если отказаться? От этого пути, от обязанностей. Сложить руки и не вставать. Пусть смерть найдёт меня здесь, в полумраке комнаты. Нет, так нельзя. Не могу. Это трусость. А трусость — тоже путь к ней. Медленный, но верный. Страх всё равно нашёптывает изнутри, что она уже близко, дышит в затылок. От неизбежного нет спасения. Остаётся только жить, пока бьётся сердце, пока можно бороться — за память о Сэне, за Какаши, за друзей. За всех тех, кто ещё здесь. Как-то раз, когда мне было невыносимо тошно от собственной слабости и казалось, что проще закончить всё здесь и сейчас, Сэна сказала: «Нельзя лишать себя жизни из-за того, что она трудная. Надо держаться и помогать тем, кому ты нужен». Может, когда-нибудь мне снова удастся обмануть смерть. Если повезёт.

***

Казалось, хуже уже быть не могло, пока на пороге не появилась Куренай. Нет, я определённо была рада её видеть, просто эта радость глохла где-то глубоко внутри под весом скорби и усталости. Мы устроились на кухне. Куренай принялась заваривать чай, расспрашивать как я держусь, как сплю, как проходят дни, и рассказывать какие-то новости, которые, если честно, пролетали мимо ушей. Но потом её слова выдернули меня из бесконечного потока бессвязных мыслей. — Кое-что случилось, — её ладонь мягко легла поверх моей. — Только, пожалуйста, Хару, не переживай, ладно? Взгляд метнулся от столешницы к её лицу. Алые глаза смотрели с лёгкой грустью. — Какаши… он сейчас в госпитале, — тихо сказала она и чуть сжала мою руку. В другой день я бы сорвалась, забыв обо всём. Внутри взорвалась бы тревога, которая давно стала привычным спутником. Но сегодня… внутри не дёрнулось почти ничего. Разве что сердце чуть кольнуло. Я сидела неподвижно и смотрела на неё, не моргая. Горе давило тяжёлым комом в груди, вытесняя всё остальное. Оно не давало месту новой боли или, может, просто не позволяло ей пробиться наружу. Судьба будто проверяла, сколько ещё я выдержу. — Что произошло? — глухо сорвалось с губ. Куренай спокойно, без лишней драматичности, рассказала о незнакомцах, проникших в деревню. Ими оказались Итачи Учиха — тот самый — и Кисаме Хошигаки, отступник из Тумана. О том, как они напали на неё и Асуму. Как Какаши пришёл на помощь. Как он попал под гендзюцу Итачи и сейчас находится в полубредовом состоянии. Как они говорили о какой-то организации под названием Акацки. Акацки. Название резануло слух. Что-то дрогнуло. Скользнуло мимо сознания. Исчезло. — Мы сперва отнесли его домой, в его квартиру, — продолжала Куренай, мягко возвращая меня обратно. — Не хотели тебя тревожить. Надеялись, что быстро придёт в себя, но… эффект гендзюцу оказался сильнее. Но ты не переживай, с ним всё будет в порядке. Она опустила взгляд в чашку и помедлила, собираясь с мыслями. Затем, спустя пару мгновений, потянулась к сумке, лежавшей на полу у ножки стола. Ткань негромко зашуршала, когда она расстегнула молнию. — Чуть не забыла, — Куренай положила на стол толстую папку. — У него на столе лежала. Судя по всему, хотел отдать тебе. Не знаю, когда он придёт в себя, но подумала, что стоит передать. К обложке была прилеплена записка, небрежно выведенная знакомым почерком: «Не забыть отнести Хару». Чернила слегка размазались по краю, как будто он писал наспех. Пальцы сами потянулись вперёд, но остановились в паре сантиметров. — Спасибо, — выдохнула я, переводя взгляд на Куренай. — Я потом посмотрю. Мы допили чай в несколько затянувшейся тишине. Куренай не пыталась подобрать правильные слова, не принуждала говорить. Она просто была рядом, давая понять, что мне не обязательно держать всё в себе. Когда она собралась уходить, её ладонь ненадолго легла мне на плечо — тёплый, осторожный жест, который не требовал ответа. Дверь за ней мягко закрылась, и квартира снова погрузилась в давящую, неподвижную тишину. Часы на кухне тикали слишком громко, подчёркивая пустоту вокруг. Некоторое время я смотрела на папку, не моргая. В груди понемногу поднималась тревога. Хоть что-то живое на фоне общего оцепенения. После похорон пришлось собраться с силами и рассказать Какаши о теле настоящего Хиро, которое я нашла в пещере во время вылазки. Он лишь нахмурился, но не стал утруждать догадками. Тогда — да и сейчас тоже, если честно — мне было всё равно. На Хиро, на человека, выдававшего себя за него, на всё происходящее. Хотелось только одного — чтобы всё исчезло, включая меня. Пальцы медленно скользнули по плотной обложке. Я не решалась открыть папку, хотя понимала, что Какаши хотел показать её содержимое не просто так. Значит, внутри могли быть ответы. На самом верху лежало письмо. Аккуратный, ровный почерк.

«Третьему Хокаге деревни Скрытого Листа…»

Безрадостный смешок сорвался сам собой. Письмо, адресованное мертвецу. Глаза цеплялись за строчки, но сознание будто вязло. Приходилось по нескольку раз перечитывать одно и то же, пытаясь поймать смысл. В письме сухим канцелярским тоном сообщалось, что по запросу Хокаге направлены сведения о Хиро Хибики, участвовавшем в образовательном обмене между деревнями. Приводился перечень приложенных материалов: личное дело с анкетой, характеристиками и итогами аттестаций, отчёты о работе в Академии, документы отдела внутренней безопасности. Там же указывалось, что приложен актуализированный список нукэнинов из Облака и лиц, проходящих по сопутствующим делам. При необходимости уточнений рекомендовалось направить новый официальный запрос. Большинство бумаг не представляли особого интереса, поэтому я пропустила значительную их часть и перешла к досье отступников. Их было немного, и довольно скоро я нашла то, чего боялась увидеть где-то глубоко внутри.

Досье

Имя: Изаму Дата рождения: 4.04.14-го года Третьего Райкаге Принадлежность: Кумогакуре

Внешность

Цвет волос: чёрный Цвет глаз: янтарный Рост: 185 см Вес: — Особые приметы: шрам на правом виске. В правом верхнем углу была вклеена его фотография. Лицо человека, который больше полугода называл себя Хиро. Человека, с которым мы пили чай, разговаривали до позднего вечера, обучали детей и обсуждали стратегии боя. Человека, которого я считала союзником. У шпиона наконец появилось настоящее имя. Его звали Изаму. И он был отступником.