Часть 1

             Когда она впервые появляется на пороге его дома, — с воодушевлением таким ярким, что слепит даже через закрытую дверь, — Фрэнк не хочет её впускать; он вообще не хочет от неё ничего даже слышать, он глохнет от эмоционального шума, который эта несносная девчонка сеет вокруг себя с нестихающим постоянством, — Фрэнк за годы добровольного затворничества привык слышать только звук своего дыхания и записанные голоса из прошлого, так что теперь ему абсолютно, просто непередаваемо плевать, что девчонка сидит под этим неожиданным, — совершенно театрально-драматичным, — дождём.       Он ей не откроет, даже если конец света начнётся прямо сейчас; не откроет даже форточку.              Фрэнк никогда не считал себя хорошим человеком, — он и в детстве попал в закрытую-страну-чудес обманом, не устыдившись ни на минуту, а сейчас и вовсе планировал задряхлеть в этом доме окончательно, пугать сиплыми проклятиями и беззубым ртом случайных прохожих и детей, которые запустят фрисби или бейсбольный мячик ему во двор, — жаль только, что не получится, совсем скоро небо упадёт на землю и всё в таком духе, так что планы на старость отменяются; как и на ближайшие полгода.       Когда девчонка поджигает его трактор, Фрэнк думает, что Кейси, — она так и представилась: привет, я Кейси, — словно это о чём-то ему говорит, словно это имя означает хотя бы что-нибудь или звучало из радио минуту назад, а он, идиот такой, истосковавшийся за любым социальным взаимодействием, взял да и запомнил, — так вот, Кейси эта — сумасшедшая.       Она запирается в его же доме и Фрэнк готов её убить: он описывает процесс во всех красках шёпотом, когда разбирает завалы запасного входа и наблюдает за тем, как Кейси, — разумеется! — трогает его вещи, заглядывает во все углы, умудряется попутно задавать ему вопросы и ставить условия; она невыносимо утомительная, неприемлемо грубая, непередаваемо наглая и       она увеличивает шанс на их спасение; прямо при нём, в глаза глядя, вот так просто.       И тогда Фрэнк смотрит на неё, как на чудо.       С каждым её громким заявлением, с каждым её действием — этот процент возрастает; Кейси пересказывает ему свою историю, — кажется, всей жизни, начиная от младенчества, — и сыплет вопросами ответно, и улыбается, как старому знакомцу, а Фрэнк прищуривается оценивающе и предлагает ей выбор между вишнёвым джемом и арахисовой пастой для тоста, — и когда она делает его, эта несносная девчонка, мокрая и холодная, как лягушка, то даже тогда цифры падают на пол у её ног, будто пыль.       Это чёртово волшебство.       Фрэнк слишком долгое время мог только молча наблюдать и в досаде разламывать мониторы, — он успел по бесконечному кругу обдумать, что человечество не заслуживает спасения, что его не заслуживает он сам, что он обязан всё исправить и ничто не достойно остаться целым больше, чем то, что видится через его кухонное окно, — так что теперь Фрэнк позволяет ей действовать беспрепятственно: любая интересующая вещь тут же оказывается в руках у Кейси, на любую загадку находится ответ, все дверцы в его доме открываются нараспашку и если такова цена спасение мира — то пусть.       И безнаказанность кружит Кейси голову, и вся эта комната-ребус плывет перед глазами, когда Фрэнк смотрит вот так, с хитрым прижмуриванием, выжидательно, весело, словно он может позволить себе всё сейчас, раз уж реальность так близка к концу, — он перевязывает ей ожог на плече, пальцами горячими, как кипяток, а на очередной её вопрос он коротко смеётся, разбрасывает темноту глаз, смуглость кожи, сизую лунь волос, — Кейси кажется, что всего этого слишком, ошеломляюще много для неё, словно она — Дороти Гейл, а Фрэнк — Волшебник Гудвин; новая вселенная укутывает собой, опускается на плечи неподъёмным гобеленом, сотканным из недоверия, осознания, безнадежно-тягучего страха перед этим таймером с обратным отсчётом; и из щемящей надежды, собственной уникальности, из восхищения человеком этим, жёстко-насмешливым, напротив неё — сотканного тоже.       Её внутренний волк хочет всего этого — и Кейси собирается его кормить.       И когда она цепляется пальцами за мягкую фланель его рубашки, а потом тянет к себе, будто бы он — флюгер, и скользит ладонями по напряжённому кобальту его футболки с отчаянной жадностью утопающего, — Фрэнк послушен сначала от неожиданности, а затем — из-за убывающих процентов, осыпающихся между ними, отдаляющих конец света, из-за которого он и обещал ей не мешать.       И наконец-то — потому что внутри у Фрэнка тот же голодный волк.