Часть 1

Кевина терзала боль в груди, колющая и безжалостная, словно осколки стекла. Каждый выдох обжигал кашлем, окрашенным багрянцем крови и предательскими белыми лепестками лилий. Цветы, символ его сломанной любви, теперь вызывали лишь тошнотворное отвращение. Они застревали в горле, словно комок невысказанных слов, вынуждая извлекать их пальцами – грязный, унизительный ритуал, после которого он тщательно, маниакально смывал алые "улики" в унитаз. Никто не должен был узнать. Смерть дышала в спину с каждой неделей, с каждым днем. Кевин знал: Аарон – ходячий комплекс, зацикленный на себе эгоист, которому плевать на чувства других. Он не питал иллюзий о взаимности, лишь признавал жестокую правду – его влечение было иррациональным и смертельным. Кевин принял свою скорую кончину, понимая, что запоздалые сопливые признания ничего не изменят. Разве что добавят головной боли при выборе обивки для гроба. Сломался ли он? Определенно да. Из зеркала на него смотрел бледный, измученный призрак – тень прежнего Кевина. Под глазами залегли черные провалы бессонных ночей, губы потрескались от лихорадочного жара, а взгляд потускнел, выдавая не только болезнь, но и грязный секрет, пожирающий его изнутри. Он вышел из ванной в полумрак комнаты, превращенной в свинарник: разбросанные вещи, раскрытые учебники, пустые бутылки из-под водки, служившие временным обезболивающим. Убираться было бессмысленно, когда жизнь стремительно утекала сквозь пальцы, как вода сквозь решето. Опустившись на край кровати, Кевин почувствовал, как в груди снова защемило, и внезапный приступ кашля обожгло горло адским огнем. В ладони остался кровавый бутон лилии, пугающе яркий на фоне его бледной, словно воск кожи. "Скоро", – подумал он, глядя на цветок, испытывая странное, болезненное, почти мазохистское облегчение. Он устал бороться, устал притворяться. Закрыв глаза, Кевин попытался вызвать в памяти лицо Аарона – злое, надменное, отталкивающее, но до боли знакомое. Почему именно он? Почему этот грубый, невыносимый, самовлюбленный придурок? Ответа не было. Была лишь иррациональная, безумная уверенность, что он готов отдать за него все. Даже свою жизнь. Пусть он никогда не узнает о его чувствах, пусть считает его просто назойливой помехой. На следующий день на тренировке Кевин пытался держаться как обычно, заставляя себя игнорировать нарастающую слабость. С каждым ударом ракетки в груди отдавалась острая, пронзительная боль, а в горле клокотала кровь, которую он судорожно сглатывал, боясь выдать себя. Аарон, как всегда, был отстранен, погружен в свой мир обид и претензий, не замечая ничего вокруг, кроме собственных проблем. Но не Эндрю. Его острый, проницательный взгляд сканировал Кевина, словно рентген. Он замечал каждую мелочь: болезненную бледность, прерывистое, свистящее дыхание, нездоровый лихорадочный блеск в глазах. Он видел, как Кевин тайком вытирал кровь с губ, стараясь скрыть правду, как будто это имело значение. Эндрю всегда видел правду, какой бы мерзкой она ни была. После тренировки Эндрю перехватил Кевина у выхода, его движения были резкими и точными. — Что с тобой? — спросил он прямо, без обиняков, прожигая взглядом, от которого невозможно было укрыться. Кевин вздрогнул от неожиданности, словно его ударили током. — Все в порядке, — ответил он, стараясь говорить как можно более уверенно, но голос дрогнул, выдавая его ложь. — Просто перетренировался. Эндрю продолжал сверлить его взглядом, не веря ни единому слову. Его молчание было тяжелым и давящим. — Ты лжешь. Что-то скрываешь. И это воняет дерьмом и отчаянием. — Это не твое дело, — огрызнулся Кевин, чувствуя, как к горлу подступает новый, удушающий приступ кашля. — Занимайся своими проблемами. — Возможно. Но если ты не в порядке, ты должен сказать. Иначе я выбью из тебя правду. Кевин отвернулся, не в силах выдержать пронзительный, немигающий взгляд Эндрю. — Ничем не могу помочь, — сказал он тихо, чувствуя, как силы покидают его. — Оставь меня в покое. Эндрю ничего не ответил, просто молча наблюдал, пока Кевин, пошатываясь словно сломанная марионетка, вышел из раздевалки. На протяжении следующих недель Эндрю пытался по-своему "помочь". Следил за тем, чтобы Кевин хоть что-то ел и пытался хоть немного отдохнуть. Но все было тщетно. Кевин становился все слабее и слабее, увядая, как сорванный, выброшенный на помойку цветок. Нил, как всегда, был рядом, его присутствие – единственным проблеском света в сгущающейся тьме. Он подбадривал Кевина, шутил с ним, заставлял его смеяться, даже когда смех отдавался болью в груди и привкусом крови во рту. У них появились "черные" шутки о смерти, циничные и пугающие своей откровенностью, которые настораживали остальных "Лисов". Это был их способ справиться с неизбежным. — Ну что, Кевин, готов к встрече с предками? — спросил Нил однажды, когда Кевин закашлялся кровью во время перерыва на тренировке, едва успев отвернуться. — Надеюсь, у них там есть экси. — Только если они хорошо играют, — ответил Кевин, криво усмехнувшись, и сплюнул кровь в урну. — Иначе я потребую реванш. Эндрю смотрел на них с тревогой, чувствуя, как внутри нарастает смутное, липкое беспокойство. Он знал, что что-то не так, что Кевин умирает, но не мог понять, что именно его убивает. Однажды вечером, после особенно изматывающей тренировки, Кевин не смог встать с кровати. Он лежал, задыхаясь, в лихорадочном бреду, и кашлял кровью, чувствуя, как жизнь покидает его. Нил сидел рядом с ним на полу, держа его за руку, его лицо выражало отчаяние, которое он тщетно пытался скрыть под маской цинизма. — Все будет хорошо, Кевин, — говорил он, хотя сам в это не верил ни единому слову. — Я рядом, слышишь? Я здесь. До конца. Эндрю ворвался в комнату, привлеченный странным, приглушенным шумом, напоминающим предсмертный хрип. Увидев, что происходит, он застыл в дверях, пораженный ужасной, почти сюрреалистической картиной. На полу, вокруг Кевина, валялись окровавленные белые лилии. — Что это? — спросил он, шокировано глядя на цветы, не понимая их зловещего значения. Его голос был хриплым и полным невысказанного ужаса. Нил вздохнул и, опустив голову, рассказал ему все о Ханахаки, о проклятой болезни неразделенной любви, пожирающей Кевина изнутри, о его любви к Аарону. Эндрю молча слушал, его лицо становилось все мрачнее и мрачнее. В его глазах читалась смесь ярости, отвращения и, что самое странное, – испуга. — Почему вы, блядь, молчали? — спросил он, когда Нил закончил свой рассказ, его голос был полон сдержанного гнева и боли. — Почему? — Это не твое дело, — ответил Нил, поднимая на него взгляд, полный горечи и усталости. — И вообще, что бы ты сделал? Ты бы приказал ему перестать любить Аарона? Эндрю ничего не ответил. Он знал, что Нил прав. Он не смог бы ничего изменить. Он вообще никогда ничего не мог изменить. Кевин посмотрел на них, и его лицо исказила мучительная, предсмертная гримаса. — Хватит, — прошептал он, его голос был слабым и прерывистым, словно шелест сухих листьев. — Я устал… Просто устал… Оставьте меня… Нил сжал его руку сильнее, пытаясь передать ему хоть немного своей силы, хоть немного надежды. — Я рядом, Кевин. Я здесь. Кевин закрыл глаза и медленно выдохнул, словно отпуская последние нити, связывающие его с жизнью, освобождаясь от мучительной боли и невыносимой любви. А потом он перестал дышать. Аарон так и не узнал о чувствах Кевина. Никто не решился рассказать ему правду, опасаясь непредсказуемой, возможно, разрушительной реакции. Он продолжал играть в экси, но в его глазах всегда читалась какая-то необъяснимая пустота, словно часть его души, часть его личности навсегда осталась в той грязной, захламленной комнате, усыпанной кровавыми белыми лилиями, – безмолвным свидетельством сломанной любви и загубленной жизни. И, возможно, где-то глубоко внутри он чувствовал, что ему чего-то не хватает, но так и не смог понять, чего именно.