и неверен свет, и вползает туман

      Это так в её духе — взять и оставить ключи в офисе.       Она без задней мысли пошла в паб со всеми после работы. Ну, со всеми, кроме Харди. Хендерсон предложил её подвезти, так что она даже не заметила пропажу ключей, пока не принялась за вторую кружку пива — и вот она здесь, идёт обратно через офисную парковку, не видя ничего, кроме луны, до неприличия трезвая, а маленький седан Хендерсона мчится по дороге без неё.       Она надеется, что Харди, чёрт его дери, уже ушёл. Но вот, как на зло, его машина, припаркованная на положенном месте. Она заметила её там же в свой первый день после возвращения из Флориды и подумала: «Интересно, кто же на ней ездит, бедняжка? Не могу дождаться, когда смогу наехать на него за парковку на моём месте».       На какой-то ужасный миг Элли задаётся вопросом, не запер ли Харди двери, чтобы не дать нуждающимся жителям Бродчёрча забрести с жалобами. Однако стеклянная дверь полицейского участка легко поддаётся под её руками, и она облегчённо вздыхает, идя по коридору. По крайней мере, хоть что-то сегодня пошло как надо.       Она толкает дверь кабинета плечом и на мгновение останавливается в поисках выключателя. В кабинете Харди горит свет, который после прогулки в темноте по стоянке только ослепляет. Самого Харди нигде не видно. Нахмурившись, Элли наконец находит выключатель и включает свет, моргая от внезапного флуоресцентного дневного света, наполнившего помещение.       — Сэр, вы здесь? — окликает его она и одновременно слышит что-то, почти заглушаемое её голосом, похожее на хлюпанье носом.       Элли осторожно приближается к своему столу, обводя взглядом кабинет, пока ищет на заваленной бумагами поверхности свои ключи. Она нигде не видит Харди, но слышит тихий, едва слышный звук, который походит на прерывистое дыхание.       — Сэр? — снова переспрашивает Элли, на этот раз более робко.       Её пальцы сжимают ключи, и она рассеянно кладёт их в карман, внезапно забыв о своей миссии — вернуться домой, поговорить с Томом и дать наконец организму отдохнуть. Она оглядывает весь офис, пустой кабинет Харди, заваленные бумагами столы своих коллег, карту Бродчёрча на западной стене...       И дрожащего мужчину, сгорбившегося под ней.       — Харди?       Её голос теперь лишь чуть громче шёпота. Она не хочет, чтобы Харди слышал её. Она хочет, чтобы он продолжал делать то, что делал: он плачет? У него паническая атака? Нервный срыв? Она хочет выйти за дверь и пойти домой, чтобы Харди ни о чём не догадался — она могла бы забыть о случившемся, а он мог бы жить своей жизнью, не зная, что она видела его в такой момент.       Однако он поднимает голову, услышав её шёпот, и закрывает лицо руками, так что Элли видит только один широко раскрытый тёмный глаз.       И да, он плачет.       И да, Элли жалеет, что не прикусила себе язык. Чувствуя, как горят щёки от сочувственного смущения за Харди, она неловким жестом показывает ключами на дверь.       — Я могу... я могу пойти, — говорит она.       Это звучит как вопрос. Харди ещё немного смотрит на неё пустыми, расширенными глазами, прежде чем снова уткнуться лицом в колени. Элли убеждает себя, что не видит, как трясутся его плечи.       Как долго он проплакал на полу офиса? С тех пор, как она и остальные ушли в паб?       Он весь день подавлял этот срыв?       — Сэр, — шепчет она, присаживаясь на пол рядом, чтобы они с Харди были на одном уровне.       Боже, как же неловко называть его «сэр» прямо сейчас, но еще более неловко было бы называть его как-то иначе.       — Сэр, вам... вам что-нибудь нужно?       Единственным его ответом было тихое, сдавленное рыдание. Харди сжимает руки на коленях, костяшки пальцев белеют. Элли нерешительно приближается к нему на коленях, двигаясь медленно, как подошла бы к раненому животному.       Вообще-то она не стала бы приближаться к раненому животному, даже если бы ей представилась такая возможность. И инстинкт подсказывает, что к Харди ей тоже не стоит подходить. Но она всё равно делает это, меняя положение, пока не садится рядом с ним, прислоняясь спиной к стене и касаясь его плеча. Она чувствует, как он дрожит, прижимаясь к ней, даже когда он отстраняется.       А затем неожиданно прижимается к ней.       Элли молча сидит и слушает едва слышные, захлёбывающиеся вздохи, вырывающиеся из горла Харди. Ему нестерпимо холодно — должно быть, он долго сидел на полу и, возможно, дрожал не только от слёз, но и от холода, — и ей требуется всё её мужество, чтобы обнять Харди и притянуть его ближе. Он послушно прижимается к ней, дрожа пуще прежнего.       — Тс-с, — говорит Элли.       Она не может дотянуться до спины Харди, не разомкнув объятий, поэтому вместо этого проводит рукой вдоль его рёбер. Он снова вздрагивает.       — Тс-с-с. Всё в порядке.       Именно так она успокаивает Тома, если тому снятся кошмары. Она прилагает все усилия, чтобы никому не рассказывать, не плакать, но именно это она отчаянно хочет сказать Харди. Она бы всё отдала, чтобы забыть сегодняшнюю ночь, повернуть время вспять и снова превратить Харди в её хмурого, вечно раздражённого, ублюдочного босса.       Она не хочет видеть его таким. Она не отрывает взгляда от стола перед собой, представляя, что мужчина, плачущий рядом с ней, — это Джо, — хотя она никогда не видела, чтобы Джо так плакал, даже когда умерла его мама, — или Том после ночного кошмара, или кто-то ещё.       Она делает вид, что в её глазах тоже нет слёз. Потому что их и не должно быть. Она даже не знает, почему Харди плачет, не говоря уже о том, почему она должна плакать. Поэтому она смахивает слёзы и сжимает руку Харди, притягивая его ближе к себе.       Со временем — как раз в тот момент, когда холод начинает проникать к ней сквозь пол, — дрожь Харди утихает, и он отстраняется от Элли, но руку её не сбрасывает. Он слегка приподнимает голову и вытирает глаза рукавом, словно ребёнок.       — Что ж, — говорит Элли, и её голос дрожит немного сильнее, чем ей хотелось бы, — если вы так сильно хотели пойти с нами в паб, могли бы сказать об этом раньше.       Харди издаёт сдавленный стон, который, как подозревает Элли, может означать раздражение.       — Извините, — говорит она, касаясь его плеча и пытаясь улыбнуться. Она тоже немного дрожит, но он не успевает поднять глаза, чтобы заметить, так что это не имеет значения.       — Вы в порядке?       — Я никогда не бываю в порядке, — говорит Харди хриплым голосом.       Элли понимает, что это шутка, но воспринимает её с трудом. Её улыбка полностью исчезает, когда она наблюдает, как он вытирает глаза и стирает следы слёз с лица. Он делает это с таким остекленевшим, механическим видом, что она внезапно убеждается: он делал это уже тысячу раз.       Быстро — возможно, неразумно — она заключает Харди в крепкие объятия. Он напрягается, на автомате отстраняясь от любого проявления привязанности. Даже когда он расслабляется, это происходит лишь на мгновение, так что в объятиях Элли он остаётся неловко напряжённым.       Она всё равно гладит его по спине, упрямо игнорируя тот факт, что он уже пытается высвободиться из её объятий.       — Господи, какой же вы тощий, — бормочет Элли, наконец отпуская его. — Всё равно, что обнимать прутик.       Харди ничего не говорит. Его щёки всё ещё горят от слёз, он смотрит в пол. Элли так нервничает, что просто знает, что в любой момент начнёт что-то бормотать, чтобы заполнить тишину, но прежде чем она успевает начать, Харди говорит: «Зачем вы вернулись?»       Его голос звучит так мягко и непринуждённо, что обычная кипучая энергия Элли улетучивается.       — Забыла ключи, — говорит она в тон ему.       Она протягивает их ему, чтобы он видел: три ключа болтаются на маленьком брелоке, который когда-то сделал Том. Она поражена тем, каким усталым он выглядит, когда, прищурившись, смотрит на них: он практически покачивается на ногах, его волосы растрёпаны, под глазами залегли тени.       — Ключи, — тихо произносит Харди. — Ну, точно.       Почему-то она чувствует, что ответ его разочаровывает. Он отворачивается от неё и на мгновение замирает с потерянным видом, а затем с измученной целеустремлённостью направляется обратно в свой кабинет.       Обратно к работе.       — Харди, — говорит Элли, точнее, стонет.       Он смотрит на неё почти пренебрежительно, как будто только что не плакал у неё на плече, и делает вид, что роется в бумагах на своём столе, уже поглощённый делом. Она видит, как подёргиваются его брови, когда он отчаянно пытается сохранить бесстрастное выражение лица.       — Идите домой, Миллер, — бормочет он. — Уже поздно.       Она остаётся на месте, неуверенно покачиваясь. У неё такое чувство, будто в груди, прямо над сердцем, есть магнит, который неумолимо притягивает её к Харди — голос в её ухе шепчет, что она должна остаться, что ей нужно остаться, чтобы убедиться, что с ним действительно всё в порядке, и составить компанию, если это не так.       Однако дома её ждут Том и Джо. Она бросает взгляд на дверь, прикусив губу, и когда вновь смотрит на Харди, он снова замкнут, его лицо — идеальная маска.       Её хмурый, сердитый ублюдок.       — Берегите себя, сэр, — говорит Элли. Если Харди и слышит её, то не подает виду.       Он не отрывает взгляда от своих бумаг, даже когда Элли уходит.