1

      До пятнадцати лет Николо считал, что самым тяжелым ударом для него была гибель родителей. Его мать застрелили у него на глазах, когда ему было семь лет за то, о чем он тогда не сумел спросить, но позже узнал от отца. Она, оказывается, была замешана в крупном политическом скандале. Покрывала до корней сгнившее коррумпированное начальство, за что ее, как бродячую собаку, застрелили взбунтовавшиеся силовики, пока она спокойно гуляла с сыном по набережной. Марлия голодала пятый месяц по вине зажравшихся чиновников и его родной матушки. Маленький Николо каждую ночь, каждое утро, каждые день и вечер с ужасом вспоминал ее вытаращенные глаза налитые кровью. Ее неестественно скрюченные пальцы, которыми она перед смертью попыталась оттолкнуть сына, ее открытый в предсмертном вопле рот. От фантомного ощущения ее в миг заледеневших пальцев Николо трясло, как от удара молнией. Он вспоминал, как гражданские обступили их со всех сторон, глядя на то, как безжалостно солдат всадил в ее череп, живот и сердце еще три контрольные пули. Пестрели красными повязками на руках и мерзкими ртами выплевывали проклятья. Даже тогда, когда ее тело грузили на носилки, чтобы позорно сжечь и выкинуть в помойную яму, ее голова все еще была повернута в его сторону, а глаза слепо сверлили в его лбу дыру.       Следом за смертью матери, отец Николо тяжело заболел. Он безумно горевал без нее, отказывался даже от тех крошек, что доставались им. Государство финансировало строительство полигонов для тренировок кандидатов в воины, которые должны будут унаследовать силы их главных боевых единиц — титанов. Все это делалось для защиты марлийцев, но Николо упорно не понимал почему они тратят столько денег на войну, если вскоре защищать в этой войне будет уже некого.       Николо было двенадцать лет, когда умер отец. Угас в своей постели, как фитиль догоревшей свечи, пока Николо не было дома. За день до этого он долго рассказывал о кровавой истории соперничества Элдии и Марли, добавив в конце: «Я не хочу подыхать в голоде, как эти сбежавшиеся в загон демоны». В момент, когда Николо обнаружил уже посеревший труп отца, он разом растерял все силы и выпустил из рук мягкую свежую булку и три крупных клубня картофеля завернутые в большой платок. С ними поделилась старушка, живущая по соседству. Николо с горестью вспомнил ее грустные, но добрые глаза, затерявшиеся в тени глубокого века. Вспомнил трясущиеся от чего-то руки, которыми она старательно связывала края платка в аккуратный узел. Вспомнил желтую повязку на ее предплечье. Вспомнил весь день от своего пробуждения до отсутствия пульса у последнего оставшегося у него родного человека. И рухнул на колени, желая только потеряться среди кирпичей их дома. И чтобы его никто никогда не нашел, чтобы все забыли о том, кто он такой. Или чтобы отец сейчас надсадно болезненно зашелся кашлем, как это было последние три года, а после тяжелой рукой пригладил волосы Николо вечно торчащие на макушке.       В четырнадцать лет Николо затесался в кадеты марлийского военно-морского флота. Сильным и выносливым он никогда не был, но идти Николо было больше некуда. Каждый день там проходил по расписанию: подъем, тренировки до ломоты во всем теле, прием пищи и отбой. Никаких страшных титанов видно не было, зато война показала свой испачканный в копоти и крови нос уже через полгода, когда ему только исполнилось пятнадцать. Его поздравляли взрывы гранат, гулкая очередь выстрелов из пулеметов, звон летающих повсюду гильз и всплески крови из простреленных тушек его боевых товарищей. Шквал, разносящий запах смерти, сменил на себя попутный ветер.       Каждый день стабильно пустело от пяти до двадцати коек. Николо уже не помнил, когда в последний раз мог выдохнуть ровно без дрожи в груди. Первые четыре месяца войны проредили армию Марли почти вдвое. В живых оставались прежние опытные вояки, которые теперь гордо шествовали во главе войск, и редкие везунчики, в ряд которых каким-то чудом попал и сам Николо. Но каждую секунду очередного дня, который он смог пережить, он чувствовал, как смерть наступала ему на пятки. Скребла острыми когтями загривок и облизывалась на его все еще бьющееся упрямо сердце. Страх и тревога стали его вечным эскортом. Трясущимися пальцами он каждый раз спускал курок винтовки, которую ему насильно пихнул в руки уже в третий раз сменившийся мичман . Он перестал даже пытаться запоминать их лица и имена. С мобилизацией марлийские власти тянули как могли. Отмахивались от жизней детей, которые по жестокой случайности оказались на фронте. Без передышки убивали чужих и как могли хоронили своих. Николо каждый день с ужасом вспоминал, что в начале лета ему исполнилось пятнадцать, а вчера мимо его виска просвистела вражеская пуля и попала точно в лоб его товарищу, которому не было даже тринадцати. Этот ребенок мечтал стать воином.       В семнадцать лет Николо думал, что самое страшное позади. На передовую наконец отправили их титаново войско во главе с небезызвестным Тео Магатом, а их отправили обратно к берегам столицы спустя два года каждодневной бойни. Впервые за все это время Николо ступил на каменную кладку набережной без мыслей о том, что скоро он отправится обратно и все будет только хуже. Он думал о том, что он дома. Что ядовитый запах тлеющих кителей, кровавых озер за бортом корабля, раскаленного свинца и витающего черной дымкой в воздухе пороха остались позади. Считал выживших из того изначального состава, с которым они начинали, и с горестью понимал, что остался один. Лица на их судне менялись регулярно, но Николо видел и помнил улыбку каждого. В шестнадцать лет, когда их построение вдребезги разбилось о вражескую пехоту и четыре их корабля прибились к заливу в нескольких десятках морских миль от самого южного порта Марлии, Николо перевели работать на кухню. Сотня присланных из арьергарда и совершенно не подготовленных к морю солдат показалась сначала совершенно смешной подачкой от бесящегося с жиру государства. Но уже на следующий день Николо почувствовал насколько легче стало дышать. Этих ребят хватит не надолго, но эта передышка была необходима каждому. И Николо с головой погрузился в готовку. Во времена, когда каждая секунда жизни имела неподъемный вес, когда вкус крови стал привычным также, как и мелькающие перед глазами чужие раздавленные головы, кишки, выпадающие из рассеченных животов, или обугленные тела тех, кого хоронили на борту, теплый ужин в кругу тех, кто защищал тебя от подобной участи — одна из самых ценных валют. Николо осознал это очень ясно, когда перед ним впервые упали на колени в благодарности. Его мозг прошило настоящим отчаянием от мысли, что его благодарили просто за еду. Ни за что большее.       С каждым новым трупом, который они сжигали и скидывали в воду, в сердце Николо появлялись маленькие искры. За два года они успели разжечь настоящий пожар. Пожар ненависти ко всем, кто приложил руку к этой войне. Его отец точно был прав, когда говорил, что нет на свете ничего страшнее людей, которые хотят отомстить за месть. Элдийцы все поголовно уроды, от которых нужно очистить Землю. По вине этих монстров молодые парни и девушки, решившие отдать долг родине, погибали пачками и покоились на морском дне или гнили в земле.       В восемнадцать лет, когда мобилизация снова вернула Николо в пучину битв, его взяли в плен. Разведывательная миссия окончилась тем, что половину экипажа расстреляли на месте, а оставшуюся половину оставили горбатиться на благо грязных свиней, которых мало было просто убить. Островные варвары, для которых огнестрельное оружие марлийских солдат было в новинку, вдруг решили, что имели честь считать себя хоть где-то правыми. Правыми, когда от их рук на главной палубе собралась гора трупов, которые будут смердить гнилью через пару недель и напоминать о том, что их уродов породили такие же уроды. Они точно должны об этом знать и помнить до конца жизни.       Первые три месяца Николо был заперт в камере под землей. Сырость и запах рвоты забились в кожу, голова постоянно болела от запаха плесени. Целыми днями Николо молился, чтобы Парадиз сгорел дотла, пускай даже вместе с ним, и все бездушные твари, визжа и шипя, подохли самой мучительной смертью из возможных. Чтобы они также, как он и его товарищи, смотрели на своих умирающих близких и не могли ничего сделать. Он обращался к отцу, спрашивал его все ли он делал правильно. Гордился бы им отец, если бы знал, что Николо стал солдатом? Как в детстве кивнул бы сдержанно в знак признания? А матушка? Она всегда была против того, чтобы Николо шел в армию. Она была совсем далека от строгих убеждений отца, провоевавшего большую часть своей жизни. Она годами ждала его из горячих точек, мучалась от переживаний, преданно ждала и молилась также, как молился сейчас Николо. Лицо матери он уже почти не помнил, но ее голос из раза в раза повторял, что все будет хорошо.       Каждый день к нему и другим военнопленным приходила безумная странная женщина. В ее глазах читалось любопытство, словно перед собой она видела не рядовых марлийских солдат, а цирковых клоунов. Это раздражало настолько сильно, что Николо однажды даже порывался плюнуть ей в наглую демонскую рожу, но острая боль от вывихнутой руки его остановила. Их местные разведчики, как они себя звали, совершенно не церемонились. И самым невыгодным в раскладе для обедневшей марлийской армии было то, что на своей территории элдийские дьяволы действительно превосходили их силы.       В течении следующих нескольких недель выяснилось, что женщину звали Ханджи. Она носила здесь высокое звание, но вела себя абсолютно неподобающе. Она была по-детски любознательной дурой, вечно заведенной неясно от чего. Она спускалась всегда после обеда и болтала с ними о всякой чуши, видимо, надеясь, что кого-то разговорит. За все время Николо не слышал, чтобы хоть кто-то ответил даже на ее задорное: «Здравствуйте, молодые люди». Порой она рассказывала об их военных успехах, порой о том, как они жили до выхода за стены, порой о своих друзьях. Однажды она поведала историю смерти предыдущего главнокомандующего военным корпусом, в котором заправляла теперь она. Это казалось Николо абсурдом. Все ее попытки развязать чей-то язык кончались крахом из раза в раз, но она продолжала упорно донимать их. Не редко вместе с ней приходил низкорослый мужчина, о котором уже успели расползтись слухи даже в столице, как о «непобедимом Аккермане». Он стоял немой тенью за ее спиной и просто слушал. По его лицу не было ясно, как он относился ко всей этой бессмыслице, ведь оно вечно был одинаково угрюмым.       Один раз Николо поймал себя на мысли, что истории Ханджи бывали ужасно схожи с тем, что пережил он сам. Она теряла родных и близких в бою, хотела защитить тех, кто еще остался, и в них Николо видел самого себя. С образом демонов это все никак не клеилось. Жалко Ханджи ему не было. Более того, он искренне думал, что такие, как она заслуживали участи и похуже. И он заговорил с ней, надеясь эту мысль донести. Глаза Ханджи быстро метнулись к его лицу, скрытому в тени промозглой тюремной камеры, и приклеились намертво. Она больше не отводила от него взгляд в тот день, пока не пришло время уходить. Диалог Николо поддерживал не активно, но основная мысль слов Ханджи заключалась в том, насколько это кровопролитие в сути своей бессмысленно. Николо так не считал. Он считал его необходимой мерой для обеспечения мирной жизни. Как вырезать червоточину из яблока.       Ханджи приходила еще месяц, пока, наконец, не узнала, что Николо на борту работал поваром. Она, захлестнутая эмоциями, схватила его за грудки через решетку и завопила о том, как это прекрасно.       На следующее утро Николо разбудил громкий стук револьвера о прутья. Ему связали руки, ткнули дулом между лопаток и вели так через весь городок прямо к стойлу на окраине. Дневной свет больно бил по всем нервам, которые еще остались у Николо. Большую часть пути он просто щурился, не имея возможности даже понять в какую сторону они направлялись. Прибыли они всей свитой в город, как близнец похожий на тот, в котором Николо держали. Или ему так казалось на первый взгляд. В этом улочки были теснее, а людей не было совсем. На дорогах лежали обломки крыш, кирпичи, во многих домах разбиты окна. Некоторые дома сравняли с землей, точно их раздавили. А потом Николо понял: действительно раздавили. Это сделали титаны, против которых эти люди сражались всю жизнь. Монстры против монстров, таких же, как они. Интересно, как долго их ужасало осознание того, что они всегда боролись не просто с титанами, а с людьми, превращеными в титанов? Их бывшими соотечественниками. Носителями той же уродской крови. Ведь даже они их презирали.       Его привели в одно из немногих уцелевших зданий. В нем точно угадывался какой-то военный штаб. Вероятно, именно тут Ханджи и была главной. Стекол в большинстве оконных рам не было, под ногами хрустел щебень, мебели было мало. Этот город пережил нападение, он увидел тысячи смертей. Но и военные, и гражданские Парадиза, как муравьи, усердно отстраивали разрушенные поселения. Их давили, а они продолжали ползти.       Николо определили на кухню, показали где находился продовольственный склад и велели приготовить обед на тридцать семь солдатских лбов. Первые пятнадцать минут Николо было совершенно непонятно в каком направлении двигались мысли местного военного генерала. Как она вообще додумалась кормить своих подчиненных едой, приготовленной марлийцем? Неужели она не могла взять в толк, что каждый кого они взяли в плен грезил о том, как им всем перерезать глотки? Это походило на акт самоубийства. Долго Николо задумчиво рассматривал локальную военную символику на формах снующих туда-сюда солдат: у всех красовался стальной щит, разделенный на четыре секции, но чей-то украшали красные розы, чей-то зеленый конь, а чей-то скрещенные бело-синие крылья. Николо научился различать подчиненных Ханджи. Их было в разы больше остальных.       Месяц за месяцем шли ровной чередой, в которую не втесалось ровным счетом ничего. Николо работал на кухне, как оказалось, одного из временных штабов разведывательного корпуса, а компанию ему составляли такие же повара, как и он сам. Только не корабельные и отнюдь не марлийские — это были сплошь элдийцы. Дикари, не знающие ничего дальше своих стен, только недавно начавшие исследовать собственный остров, на котором прожили всю жизнь. Николо каждый день держал ухо востро, надеялся выудить хоть каплю информации о планах военных сил, о местонахождении Эрена Йегера, да хотя бы личную информацию солдат. Надеялся, что на Парадиз торжественно явится марлийский флот, всех пленных сгонят на корабль и он любезно предоставит им хоть кроху информации. Но мало того, что в обеденное время никто не обсуждал что-то хоть на йоту близкое к военным действиям, так местные новобранцы еще и пытались с ним подружиться. Они, почти не знавшие войны, зеленые солдаты старались общаться теснее с тем, кто презирал их всем сердцем. В их глазах всегда ясно угадывался глупый интерес, в голосах дружелюбие, а в намерениях искренность. Их старшие товарищи в сторону Николо порой смотрели с опаской, а порой с искренней жалостью. Строили из себя людей.       Однажды Николо все-таки удалось увидеть Йегера. Он во всей своей исполинской мощи возвышался над неведомо каким по счету кораблем марлийского флота. Его титан угрожающе тихо стоял позади, не шевелился, не моргал. А мог ли он вообще моргать? Его гигантская тень чернила воду у берега, а глаза зеленым светились в темноте, как фонари столичной набережной. Его неподвижность пугала намного сильнее, чем яростный вопль или гулкие тяжелые шаги. Пугало Николо скорее осознание того, что это титан. Пятнадцать метров неизмеримой силы, готовой вот-вот обрушиться на недоброжелателей. И вся эта сила сейчас статично стояла на фоне, как напоминание о том, что она на стороне дьявольских отродий. Что каждого марлийца Эрен Йегер собственными руками разорвет на части, если только они посмеют угрожать его острову, его людям. Леви крепко держал Николо за связанные за спиной запястья и толкал выше по скользкой траве небольшого склона. Тыкал между лопаток холодной сталью клинка. Николо ясно осознавал, что эти люди — настоящие солдаты. Настоящие военные генералы, готовые в ту же секунду вогнать лезвие в его спину по самую рукоять. Он не представлял для Парадиза ценности, он был самым обычным рядовым поваром, которого совсем не жалко было убить.       Как только весь свернувшийся на палубе штат смог встать на ноги, Ханджи весело расхохоталась над самым ухом Николо и, выбежав вперед жизнерадостно представилась. Леви пихнул Николо в спину, и Ханджи тихо, но грозно сказала: «Подыграй». Знала, что в их руках преимущество, что ни капитан, ни матросы, ни инженеры ей и слова поперек не скажут, пока за их спинами во всей красе, расправив плечи, стоял титан прародитель.       Ханджи весело лепетала о том, что они уже успели подружиться с ранее прибывшими марлийцами, намекая на Николо. Спустилась с верхушки склона к нему и ласково приобняла, погладила жилистой ладонью его дергающуюся от рваных вдохов грудь и хлопнула по спине. В поясницу тут же сильнее ткнулся скошенный край клинка, острым углом царапая кожу через ткань поварского пиджака. Николо нужно было сказать что-то, но он до зубного скрипа не хотел унижаться перед этими отродьями. Пусть он умрет, пусть Эрен Йегер разорвет его, сломает пополам его позвоночник или швырнет далеко в море, но он умрет марлийским солдатом.       На передней палубе замельтешили матросы в белой форме. Ни о какой группировке и речи не шло. Они лишь боязливо оглядывались назад, пытались осторожно рассмотреть высокий силуэт титана. Его глаза двумя яркими пятнами наблюдали за суетящимися солдатами. Прямо к носу корабля громко прошагал мужчина чье лицо до этого от страха смешалось с остальными в глазах Николо. Но сейчас он притянул к себе внимание: он бесстрашно топал подошвой об тиковое палубное покрытие, яростно рычал ругательства и держал наготове винтовку. Николо знал его. Он помнил этого мужчину по временам кадетства. Именно он когда-то отдавал приказ о выходе в море их взводу. Именно он когда-то дал Николо в руки винтовку, сам того не подозревая. И он прибыл на Парадиз, чтобы помочь таким пленным, как Николо. Поэтому вместо поддакиваний Ханджи изо рта Николо вырывались одни лишь проклятья, мольбы расстрелять всех, кто здесь стоял. И первой пустить пулю в лоб Ханджи. Из за ее размеренного глубокого дыхания у лица Николо пробивал мандраж. Он телом чувствовал ее силу, ее готовность к любому исходу. Даже Йегер, способный убить его лишь махом ноги, не пугал сейчас так сильно, как его непосредственный командир. Ведь это именно она взрастила в нем силу. Благодаря ней он приручил своего титана и обращался с ним так, будто ему это ничего не стоило. Благодаря ее приказам, в конце концов, Парадиз захватил больше тридцати вражеских кораблей.       Как только истошный крик Николо стих, Ханджи, резко втянув в легкие воздух, сгребла в охапку его рубашку на спине и громко недовольно воскликнула. Сзади донесся сиплый и тихий голос Леви:       — В гробу он видал твои шуточки.       Ханджи сильной рукой потянула Николо назад и отшвырнула на пару метров. Он еле устоял на ногах, скользящих по мокрой траве. Николо не врал себе — он ужасно боялся. Каждое слово, сказанное ему любым солдатом, каждый взгляд даже гражданских, каждый шаг, сделанный им самим заставлял внутренности Николо больно скручиваться в жгут. Сколько бы презрения не вызывали островитяне и как бы сильно он не любил и не гордился своей родиной, он находился совершенно один на вражеской территории. Мимо него каждый день проходили десятки или сотни бойцов чужого государства, каждый из которых прошел подготовку соизмеримую с тренировками марлийских воинов. В конце концов эти люди столетиями боролись с титанами, пока они сами боролись лишь друг с другом.       Николо даже не убили. О нем словно забыли в тот же момент, как он отступил назад, все еще находясь под чутким надзором капитана Леви. Словно не он открыто заявил о желании перебить всех. В родной Марли его бы уже давно отправили на эшафот, но здесь подобное правило не действовало. Николо, кажется, целую вечность стоял в холодных объятиях влажной после дождя осоки, слушал громкий задорный голос Ханджи, следующие за ним выстрелы, грузные шаги титана. О нем, и правда, забыли. Только через долгие минуты после окончания переговоров его потянули за манжет пиджака, и он пришел в себя — перед ним все та же Ханджи. Кажется, совсем скоро он идеально запомнит строгие черты ее лица, такие неподходящие характеру.       Девятнадцать лет Николо отмечал на Парадизе. Это событие тошнотворным комом душило его весь день. Совсем скоро его под надзором военных отправят за пределы стен прямиком к небольшому палаточному лагерю, где солдаты занимались прокладкой железнодорожных путей. Как бы неожиданно и пугающе для него это не звучало, но его разочаровало отсутствие Ханджи в этой поездке. Она находилась поблизости почти постоянно, пока он пребывал в штабе, и Николо успел привыкнуть к ее порой абсолютно полоумному поведению, к тому, как легко она вещала о повседневных вещах, зная, что ему было совсем не интересно. К ее в один момент наивному и любопытному, а в другой тяжелому и уставшему взгляду. Ханджи была на расстоянии вытянутой руки по меньшей мере год и успела усыпить бдительность Николо. Он не был расслаблен и беспечен рядом с ней, нет. Но ножа в спину от нее он точно не ожидал. Ханджи много раз ясно дала ему понять, что убивать его у нее нет никакого резона.       Со временем Николо стал замечать насколько редко он говорил вслух. Он кивал, мычал, хмурился и закатывал глаза. Но ничтожно мало разговаривал. В груди, удобно устроившись меж его легких, засело нечто омерзительное и ядовитое. Оно обжигало горло, оставляло на языке противный вкус желчи. Николо каждый день хотелось залезть к себе в глотку руками и выскрести, выцарапать, вырвать это чувство с корнем. Оно изнутри разрывало его грудь беззвучными рыданиями, душило распирающей болью, не давало свободно сделать вдох. Люди, что окружали его на этом проклятом острове были ему чужды. Он ненавидел их лица, голоса и мысли. Ненавидел их общую дьявольскую кровь. Каждый солдат, каждый гражданский заставлял Николо чувствовать себя бессильным. Все они вместе взятые были гигантской пороховой бочкой, против которой у Николо из оружия был лишь спичечный коробок. Въедливые солдатские взгляды изо дня в день выжигали на нем зудящее на затылке «чужак», залезали под кожу кипящим маслом и из-за подобного до боли хотелось снять ее с себя. Вылезти из собственного тела, лишь бы не ощущать так явно. Ему хотелось спрятаться от всего окружавшего его мира, как когда маленьким детям становилось страшно и неуютно в чужом доме и им хотелось обратно в теплые материнские руки. Только вот Николо не к кому было возвращаться.       Это ощущение только обострилось, когда он лицом к лицу столкнулся с сослуживцами Йегера. С его самыми близкими друзьями. Они вели себя беспечно: дурачились, громко смеялись, кидались друг в друга песком и блаженно подставляли лица под рыжее закатное тепло каждый вечер после трудового дня. В их глазах не было войны, не было презрения и ненависти. Глядя на Николо мельком, они не видели в нем врага. Они смотрели на него с любопытством первого знакомства и, улыбаясь, шептали друг другу что-то на ухо. И это раздражало Николо сильнее, чем если бы они в открытую заявили, что ночью придушат его или при всех застрелят. Никто, кроме него самого, не искал врагов. Николо по ночам не мог глаз сомкнуть, страшась, что утро для него может не наступить, пока парадизские дьяволы спокойно спали и даже не думали его трогать. От постоянного напряжения часто стала кружиться голова и темнело в глазах. Каждый звук ощущался куда острее обычного, голоса людей битым стеклом звенели в ушах. Громче всех был один — голос Саши Браус. Он не заставлял виски Николо гудеть, не раздражал его. Сашу не хотелось заткнуть.       Разведчики столпились своей небольшой гурьбой около его крытой полевой кухни размером с четыре небольшие печки. Принюхивались, пытались заглянуть Николо через плечо, бормотали что-то тихо. Елена, оказавшаяся одной из плененных марлийских солдат и той, кто убил высшего марлийского офицера, с энтузиазмом напевала, что им точно понравятся морепродукты, которые они привезли с собой с континента. А Николо чувствовал, как его выворачивало наизнанку от праздного спокойствия чудищ и тех, кто им помогал. Им стоило бы подсыпать яду в вино, привезенное из Марлии, но Елена чутко бдела рядом и чуть что выстрелила бы ему в висок. Увидев горячего красного лобстера, Конни — как он представился — отвел сморщенный нос в сторону, приговаривая о «странном виде», Жан заинтересованно поднял бровь, а на лице Саши долгие пять секунд не читалось ничего. Такие отзывы не заставили Николо удивиться. Куда этим бестолочам до марлийской кухни? И стоило Николо раздраженно отвернуться, говоря: «Не хотите, не ешьте, элдийцы», — как позади раздался громкий треск лобстерского панциря. Саша с упоением выгрызала сочное розовое мясо и почти плакала от удовольствия. На ее лице раздался горячий румянец, брови построились домиком, по подбородку текли капли бульона, и она заплакала. Саша была по меньшей мере в экстазе. Николо с замиранием сердца вспоминал ее громкое: «Ты просто гений готовки!», — которое и тогда, и сейчас заставляло его лицо стыдливо краснеть.       — Что ж ты ешь, как свинья? — Было единственным, что он смог выдавить из себя. Вслед за Сашей попробовал и Конни. Все окружавшие его солдаты стали пораженно жевать, и Николо, не менее пораженный чем они, схватился за приборы. — Есть еще, так что лопай медленнее.       Николо вдруг испуганно почувствовал, как горячо стало лицу. Тело вдоль позвоночника сотрясло ознобом, ладони вмиг вспотели. В груди как-то неясно заныло. Подумать только, эти демоны действительно по достоинству оценили его. Даже в мыслях это казалось полным абсурдом.       В середине следующей недели в рядах трудящихся солдат появились Эрен Йегер и Армин Арлерт. Им как стратегически незаменимым для элдийцев солдатам, главным боевым единицам дозволялось не принимать участие в обычных работах в части инфраструктуры. Но какого было удивление Николо, когда носители сильнейших титанов соизволили не только приехать, но и марать руки в мокрой после дождя земле, забивать шпалы под рельсы и действительно работать в поте лица весь день. Однажды Йегер даже превратился в титана, чтобы перетащить связку рельсов, каждая по двадцать пять метров. С ними он выглядел, как ребенок с дедушкиной тростью. После тело титана дымилось в сотне метров от строительного участка, а он как ни в чем не бывало продолжал забивать костыли в землю.       Первое знакомство с Сашей засело в сердце Николо маленькой деревянной занозой, которая всегда напоминала о себе навязчивым покалыванием. Он вспоминал ее звонкий голос утром, когда готовил завтрак; днем, когда она постоянно мельтешила то поблизости, то где-то вдалеке; вечером, когда он ложился спать в своей палатке после ужина. Саша всегда ему улыбалась, когда они пересекались взглядами, приветливо махала рукой, желала доброго утра. От того, что он искренне желал ей доброго утра в ответ, ему порой хотелось удавиться. Ни один элдиец не заслужил снисходительного отношения, тем более та, кто числилась в рядах военных. Военных, которые при малейшей возможности убьют любого марлийца. Но ее мягкий голос, ее кристально честная похвала и то, с каким аппетитом она уплетала его стряпню — это вызывало в нем совершенно неуместную, теплящуюся в груди и неподдельную радость. Саша на фоне остальных солдат разведкорпуса словно светилась. Сначала Николо допустил мысль о том, что все это было потому, что она девушка, но Микаса, что постоянно ходила рядом с Сашей, таких чувств в нем не вызывала.       Парадокс элдийских солдат был в том, что женщины ни капли не уступали мужчинам. Они все оценивались совершенно одинаково, никто не получал поблажек за круглую грудь или длинные ресницы. Микаса в пример остальным была намного сильнее и Эрена, и Жана, и Конни вместе взятых. В Марли к солдатам женщинам отношение было куда мягче и обходительнее, чем здесь. И мысль: «Они сотни лет сражались против титанов и, конечно, им совсем нет дела до пола их защитников» — прошила мозг Николо острой спицей. С каждым новым днем он чувствовал, как радикализм в его сердце по капле растворялся. Лица элдийских солдат перестали быть чужими и омерзительными. Жан оказался очень остроумным и находчивым, Конни забавным, Микаса, несмотря на внешний холодный фасад, заботливой и чуткой. А Саша — как бы упорно и агрессивно Николо не пытался выжечь эту мысль — очаровательной. В легких Николо из раза в раз возникал вакуум, когда она вся измазанная грязью, потная и уставшая проходила мимо с охапкой дров для костра. Легкая рубашка прилипала к ее спине от влаги также, как волосы ко лбу, лицо всегда было красным от жары, в уголках глаз собирались маленькие морщинки, пока она щурилась от солнца. И Николо бы нагло соврал, если бы сказал, что ни разу не засматривался на ее литые, плавно двигающиеся под влажной загорелой кожей мышцы рук, когда она размахивала молотом, голыми руками сворачивала шеи пойманным на ужин зайцам или просто держала в руках столовые приборы.       Рядом с Николо всегда находился кто-то из солдат на случай попытки побега или самоубийства. Этот приказ отдала Ханджи, прекрасно осведомленная тем, как Николо ядовита была компания элдийских военных. Раньше рядом с ним всегда был кто-то из только вышедших из кадетского корпуса молодых солдат, которые были младше Николо лет на пять. Они менялись почти каждый день. Но сейчас, после прибытия двоих носителей титанов, около Николо каждый день без смены поста ошивался Армин Арлерт. Первое время он просто молча стоял где-то поблизости. Его присутствие совсем не было навязчивым, он не напрягал Николо слежкой или военной строгостью «не делай того, не ходи туда». Порой он даже забывал, что Армин наблюдал за ним. Но несмотря на все это, Николо точно знал, что рядом с этим парнем делать резкие движения опасно для жизни. Он прекрасно видел масштабы разрушений вызванные одним только превращением колоссального титана. Как взрывная волна сметала своей мощью огромные кварталы, как в радиусе нескольких десятков, а то и сотен метров дотла сгорала трава и обугливалась почва. Как одним махом колоссальный титан пробил гигантскую дыру в стене. И видя то, с какой легкостью владел своим титаном Эрен Йегер, сомнений не возникало — Арлерт ему в этом уступал не критично. Успокаивала зудящий страх только мысль о том, что Армин не стал бы подвергать опасности своих друзей, да и сам Николо уж точно не стоил целого превращения. Это звучало совершенно логично, но боязнь эта была сопоставима с детской боязнью темноты: в ней нет ничего опасного, но ты все равно боишься ее до трясущихся ног.       Впервые Армин заговорил с Николо осторожно, прощупывая почву. Он спрашивал его о самочувствии, о том не сильно ли на нем сказывалась жара и не нужно ли ему что-то для работы. Голос у Армина был ровный, мягкий, гипнотический. Его было приятно слушать и не менее приятно отвечать, чтобы услышать снова. И к моменту, когда Армин с энтузиазмом рассказывал об экспериментах с Ханджи, Николо уже практически смирился с мыслью, что раз уж на Парадизе ему предстояло провести еще неизвестно сколько, нужно научиться мириться с компанией. Речь Армина всегда была четкой, с типичной научной выправкой, а мысли он излагал на доступном языке. Объяснял на ходу термины, и это совсем не путалось в голове у Николо. Он упоминал и эксперименты над самим собой: когда в его руки перешла сила колоссального, Ханджи несколько суток не отпускала его с импровизированного полигона. Это был просто кусок земли неподалеку от южной части стены Марии, траву на котором в свое время вытоптал атакующий Эрена Йегера. Этот самый полигон находился в десятке километров от их нынешнего местоположения, и Армин раз в неделю верхом ездил туда в одиночку, чтобы в сотый раз подтвердить и опровергнуть догадки Ханджи. Армин не один раз с сожалением говорил, что только в подобные моменты Ханджи была похожа на настоящую себя, и глаза у него при этом были такие печальные и усталые, что Николо приходилось изо всех сил сжимать кулаки, чтобы не положить ладонь Армину на плечо. Последнее, чего ему хотелось — это чувствовать жалость к элдийцу, сожравшему марлийского воина.       К моменту, как море стало шуметь совсем близко к железной дороге, Саша начала тихо пролезать к кухне почти каждый вечер. Николо скрепя сердце доставал из запасов что-нибудь съестное для нее, лишь бы лишний раз услышать тихое: «Спасибо, Николушка». Саша была забавной, милой, внимательной и интересной. Она всегда икала из-за того, как мало жевала и быстро проглатывала угощения. По вечерам она расплетала тугой хвост и долго массировала пальцами голову, пыхтя от удовольствия. Она могла часами рассказывать о своей жизни до поступления в военное училище. Как она жила в тихой чаще леса со своими родителями, как днями напролет охотилась на кабанов, уток и оленей. Как однажды спасла девочку, которая от страха оцепенела настолько, что молча сидела и смотрела, как титан заживо ел ее мать. Эта история сжала сердце Николо в крепком, как у его нынешней компании, кулаке и не разжимала, пока он не уснул. Она заставила его начать мыслить глобальнее, чем все годы до. Саша спасла уйму людей. И ее товарищи тоже. Они все только и занимались тем, что защищали народ в пределах Марии, Розы и Сины. У Николо перехватило дыхание. Его лицом к лицу столкнуло с этими «адскими отродьями», говоря, пожалуйста, — вот эти нелюди. Их ты ненавидел всю свою сознательную жизнь. Их презирал и желал им смерти лишь за то, что они отчаянно защищались от опасности. Одна из них всегда ему улыбалась, когда они пересекались взглядами, приветливо махала рукой и желала доброго утра. Одна из них заставила его лицо нелепо покраснеть одной громкой восхищенной репликой. Одна из них оказалась настолько искренней и чистой, несмотря на то, что выживала борьбой с титанами, что Николо сам не заметил, как ею очаровался и в нее влюбился.       От осознания этого тело Николо воспаленно горело от низа живота до самого горла всю ночь. Он смотрел в крышу палатки несколько часов, иногда замечая, как сильно у него гудели виски от того, что он непроизвольно хмурил брови. Он прокручивал в голове мысль «я влюбился в элдийку» несколько тысяч раз в минуту и никак не мог понять, как к этому относился. Саша совсем не была похожа на монстра, демона и нелюдь, какими рисовали элдийцев на его родине. В ней не было и капли кровожадности и жестокости. Она не скалила на него зубы и уж точно не грезила смертью Марли. Саша набивала живот мясом, которое на долгие несколько лет после падения стены Марии пропало из их рациона, дурачилась с Конни и расстраивалась, когда получала нагоняи от капитана Леви. И в этом всем тяжело было разглядеть треклятую «элдийскую жестокость». Нечего было разглядывать. Саша была молодой девушкой, у которой за плечами военный опыт, сравнимый с марлийскими генералами. Разница лишь в том, что сражалась она с противниками ростом минимум по три метра. Это разжигало внутри нерациональную гордость. Он думал о достижениях Саши Браус, и в тот же миг ему хотелось сжать ее в объятиях. Ткнуться носом в пропахшие порохом и кровью волосы, почувствовать пальцами жар ее тела после битвы, и чтобы она обняла его в ответ. С этой мыслью Николо наконец смог уснуть.       Принятие мысли о влюбленности в элдийку было отнюдь не самым тяжелым этапом. Куда тяжелее было понять, что ему с этой влюбленностью делать. И удивлению Николо не было конца, когда в этом ему помог Армин Арлерт. В конце очередного дня, когда они перевезли их палаточный городок еще на несколько десятков метров к концу проложенной железной дороги, Армин неожиданно позвал Николо прогуляться. Они долго шли босиком по горячему песку прямо к берегу моря. Армин рассказывал, как сильно он мечтал его увидеть, когда они еще не выбрались за стены и даже не знали, как их остров назывался. Как не мог вымолвить ни слова, когда ему все таки посчастливилось увидеть море и что все еще хранил у себя ракушку, найденную в тот день. На берегу Армин стянул высокие сапоги, закатал брюки до колена и погрузил гудящие от усталости ноги в прохладную морскую воду. Николо наблюдал, как лицо Армина тут же расслабилось, веки под собственной тяжестью сомкнулись и губы растянулись в полную удовольствия улыбку. Армин стоял молча долгие несколько минут. Глубоко вдыхал влажный соленый воздух, поджимал пальцы на ногах и блаженно медленно моргал. И когда он вдруг заговорил, Николо почти подпрыгнул от испуга.       — Тебе ведь нравится Саша, да?       Вопрос застал Николо врасплох. От участи пойманного на очевидном у него вмиг вспотели ладони и по спине пробежал морозец. Николо в упор смотрел на коротко стриженные светлые волосы у Армина на затылке, как ребенок пойманный за руку на воровстве конфет. Произнести это вслух не казалось ему испытанием или точкой невозврата, он уже тысячу раз лично для себя признал, что, да, Саша ему нравилась. Волнительнее было то, что признаться вслух ему предстояло не перед абы кем, а перед третьим по старшинству — пускай лишь на словах, но на словах абсолютно каждого — после Ханджи и Леви элдийским солдатом. Перед тем, кто рано или поздно вступит на пост командующего разведкорпусом. И пускай Армин совсем не выделялся вспыльчивостью и конфликтностью и тем более габаритами, Николо знал, что в схватке один на один он Армину уступит. Николо тяжело сглотнул.       — Да, — еле слышно прошелестел он, и его голос почти слился с шумом мелких прибрежных волн. — Нравится.       — Сильно? — Не думая ни секунды, спросил Армин.       — Сильно.       И вновь повисла долгая тишина. Вдалеке слышались крики разведчиков, над головой надрывались чайки, а море размеренно качало горизонт. Николо было подумал, что на этом их диалог завершился, но Армин развернулся, вышел на берег, закапывая замерзшие ступни в горячий чистый песок. А как ноги обсохли, вновь засунул их в сапоги. Он подошел к Николо на расстояние половины метра и, чуть запрокинув голову, заглянул в глаза. Искал в них что-то очень долго и усмехнулся, видимо найдя.       — Не вздумай молчать, — вдруг по-отечески строго приказал Армин. — Жизнь каждого из нас всегда висит на волоске, пускай мы и не чувствуем этого так ясно, как должны. Если ты действительно ее любишь, то пусть она об этом узнает и у нее в причинах вернуться домой будет на один пункт больше.       Николо пораженно кивнул. Армин был прав. Всегда и во всем, что говорил. И сейчас был точно также прав. Они все по-своему участвовали в войне, которая неизвестно когда и как завершится. На Парадиз могли согнать армию Марли и расстрелять здесь всех без разбора. На фоне всего этого признание в любви казалось сущим пустяком. Тем, что просто глупо откладывать, когда два государства стояли по пояс в керосине и мерялись чья спичка длиннее. Николо кивнул еще раз куда живее, и Армин удовлетворенно улыбнулся в ответ.       Они вернулись в лагерь ровно к тому моменту, как пора было готовить ужин. Саша вприпрыжку убегала от Конни с украденным у него ботинком и звонко смеялась. В закатном густо-оранжевом свете ее волосы блестели плавленным шоколадом. Она издалека заметила их и остановилась. Пока Саша размахивала руками и продолжала смеяться, Конни забрал ботинок и быстро натянул на босую ногу. Он был выше Саши сантиметров на десять, и смотрелись они очень органично. Николо не раз замечал, что парни разведчики за исключением Армина и Леви, отличались высоким ростом. Особенно Жан. А Конни ростом был совсем чуть-чуть ниже Николо. Он представил на месте Конни себя, как удобно было бы поцеловать Сашу в лоб или обхватить ее щеки руками. Как они тоже органично смотрелись бы рядом.       После ужина Николо в очередной раз остался греть руки у дотлевающего костра в ожидании Саши. Думал, что и как сказать. Как правильно донести свои мысли. Совсем не думал об отказе. Слова Армина окончательно разжали тиски внутри него, и он уже не боялся, казалось, ничего. Угли тихонько потрескивали, маскируя тихое сопение из палаток. Деревьев в округе было мало, поэтому затерять мысли в шуме листвы не получалось. Саша пришла тогда, когда глаза Николо смыкались каждый раз, как он моргал на мгновение дольше, чем до этого. Она тихо пристроилась рядом и легла виском на его плечо. От нее разило знойным летним днем и морскими волнами. Николо глубоко вздохнул, готовясь сказать заветные слова сразу же, без прелюдий. Но Саша опередила:       — Ты мне тоже нравишься.       И Николо совсем не помнил, где после трех месяцев каждодневной работы взял столько сил, чтобы одним движением подхватить Сашу на руки и, целуя, утащить в свою палатку. Но помнил, как она горячо целовала в ответ, как обвивала руками шею, как ревностно прижимала к себе. Помнил, как с упоением трогал ее ладное тело. Помнил, как раздевал так осторожно, будто она не закаленный солдат, а хрупкая керамическая статуэтка. Помнил каждое прикосновение, каждое движение ее губ, каждый вздох, который с них срывался. Ни одно воспоминание не устраивалось в его памяти так идеально, четко и правильно. Словно ключевые пазлы, без которых картинку было не разобрать. В ту ночь Саша всецело принадлежала ему, а он принадлежал ей. И Николо на каждом поцелуе во влажную от пота шею, мягкую теплую щеку или покрытую шрамами коленку проговаривал у себя в голове, что он готов был сделать все, что от него бы не потребовали, лишь бы так было отныне и впредь. Лишь бы Саша продолжала целовать его, греть промерзшие до костей руки в своих, блаженно прикрывать глаза и улыбаться, хвалить его еду и выпрашивать лишний кусочек мяса, зная, что он не сможет ей отказать. В ее руках Николо не чувствовал никакой войны. В них было только тепло и удовольствие. Словно на него, как в детстве, бережно накинули одеяло. Никакая элдийская армия, никакие марлийские воины и никакой Эрен Йегер до него не достанут, пока он в объятиях Саши… И с этим чувством в сравнение не шло ничто. Так ощущалась только Саша Браус.