Во имя твоё пусть льётся кровь

      В стенах Астреи раздался крик. Громкий вопль, полный отчаяния, страха и мольбы о помощи. Он заставил встрепенуться всех обитателей особняка, оторваться от дел и мигом ощутить, сколь взволнован и напуган был Рафаил. Таким его не видел никто и никогда, как, впрочем, не слышал в своей длинной, почти что бесконечной жизни, столь пронзительных возгласов.       Давид знал, как звучит боль. Как стенают мученики от тяжёлых травм. Как рыдают те, кто своими глазами видел смерти близких и родных. В любой момент демон мог проиграть в собственном разуме эту ужасающе мрачную мелодию, не допустив ошибки ни в одной из её нот. Но то, что донеслось до его слуха сейчас, было совершенно другим.       Выскочив из каминной, он стремглав пронёсся по коридорам, взлетел по винтовой лестнице, тут же без проблем определив конечную точку своего маршрута, но, осознав это, застыл на месте. Комната Одри. «Нет, нет, нет, нет!», — демон отказывался верить. Не хотел принимать суровую правду, заключавшуюся в уже состоявшейся трагедии. Он отказывался верить, что она — та, кто привнёс в его жизнь яркие краски, наполнила её иным, доселе неведанным смыслом, возродил в нём давно утраченные чувства — могла пострадать.       Он двинулся с места лишь в тот момент, когда с ним поравнялись Микаэль и Кассиэль. Втроём бессмертные уже без заминки вошли в комнату оценщицы, застав её лежащей на кровати. Лицо, руки, грудь, даже ноги — она вся была перепачкана кровью. Почти засохшей, но местами достаточно свежей, чтобы стекать по бледнеющей коже и впитываться в белоснежные простыни. «Её кровь», — мысль эхом отозвалась в голове Давида. Он повторил её про себя ещё и ещё раз, будто бы пытался убедить себя в реальности происходящего.       Рядом с постелью девушки стоял измождённый и неподвижный, словно статуя, Рафаил. Его грудь и руки тоже были перепачканы, но сам ангел едва ли пострадал. Во взгляде, мечущемся как затравленное животное, горела паника, страх, ужас и отчаяние. Как бы не пытался парень быть спокойным и сдерживаться, у него это получалось крайне плохо. — Что случилось? — голос архангела не дрогнул. Он не позволил себе поддаться лишним сейчас эмоциям и стремительно подошёл к Одри. Коснулся пальцами ладони оценщицы, следом сжал её и прикрыл глаза, на несколько мгновений прислушиваясь и ко внутренним своим ощущениям, и к объяснениям подчинённого. — Последователи зверя, — тихо, почти шёпотом отозвался тот и отвёл взгляд в сторону. Даже будучи знакомым с ним не так долго, Давид чётко понимал — Рафаил винит себя в случившемся. Впрочем, далеко не он один, — хотели принести её в жертву. Я... Успел помешать, но...       Он икоса взглянул на девушку, теряющую краски своей жизни слишком стремительно. Её кожа утрачивала привычные оттенки, исчезал румянец с лица, а губы, переставая быть едва розоватыми, синели. Её простая, деревенская, совершенно незнакомая Давиду одежда, была порвана практически в клочья. Тело искромсали, изрезали. Словно дикие звери. «Не слышу», — мелькнуло в его мыслях, — «я не слышу её пульса. Она... Они её...»       Он сжал ладони, запрещая себе думать о подобном исходе, но голоса, имевшие на него особо сильное влияние именно в такие моменты, злорадно подначивали. «Не сумел... Не помог... Не спас! Обещал защищать, а в итоге? Обещал избавить от страхов и проблем. Шутил с ней, смеялся. Весело тебе теперь? Посмотри, что случается со всеми, с кем ты сближаешься. Ты несёшь смерть»       Бессмертный лишь сильнее сцепил челюсти и зажмурился, что было сил, надеясь изгнать из разума непрошенные мысли. Он не виноват — это не попытка самоубеждения, а факт. Не виноват. Кто мог предположить, что подобное произойдёт? Кто мог подумать, что обычная поездка к подруге закончится попыткой жертвоприношения? Кто знал, что эта самая "подруга" окажется одной из поклоняющихся Зверю?        — Где это? — сухо спросил Кас. Его интонация была лишь обманкой — это понимали все. Демон кипел, и его эмоции грозились вот-вот вылиться через край и затронуть каждого, находившегося в комнате. Ему хуже многих удавалось контролировать собственную ярость и гнев, особенно когда те были обоснованы. Пожалуй, соревноваться с ним в этом мог только Давид.        — Я не думаю, что..., — робко произнёс Рафаил, но его попытка отговорить товарища прервалась.        — ГДЕ ЭТО СЛУЧИЛОСЬ?! — вскрикнул Кассиэль, и глаза его налились алым. Он резко обернулся к ангелу, подступив на шаг, — где община? Кто это с ней сделал?        — Ты сейчас не поможешь, — тихо отозвался юноша, стараясь лишний раз не смотреть на свою заляпанную кровью рубашку и такие же, покрытые бардовой коркой ладони. Этот вид пробуждал в нём воспоминания... Образы того, как он нёс Одри на руках, как молил её, себя, своего Отца о спасении, о шансе на выживание, принося клятвы сделать что угодно, пойти на что угодно, лишь бы ни в чём неповинная девушка сумела выжить.              Давид молчал. Его взгляд был устремлён на оценщицу. Он смотрел на неё, не моргая. Долго. Не обращая внимания ни на что иное: ни на тщетные попытки Микаэля вылечить её, ни на перебранку товарищей, ни на голоса в своей голове. Парень чувствовал, как в глубине чёрной, насквозь пропитанной гниющим мраком души поднимается, растёт и ширится что-то очень и очень плохое. То, что, как ему казалось, он не способен испытывать. Ни злость, ни ярость. Это нечто иное. Столь чёрное, всепоглощающее, затуманивающее взор.        «Они поплатятся. Каждый из них. Все до единого», — подумал демон, и зрачки его, сменив цвет, загорелись красным, — «за каждую пролитую тобой каплю крови, Одри, они заплатят сполна. За каждую рану. За каждый твой крик. За каждый миг страданий. Я клянусь. Никто. Не уйдёт. Живым.»        — Выйдите все, — холодно, почти монотонно, но всё ещё требовательно произнёс Микаэль.              Послушно его подчинённые покинули комнату. Так, словно оставалось только ждать. Словно ничего нельзя было сделать. Словно проще всего было сложить руки, сесть на диван и смотреть в потолок, ожидая, когда же их начальник принесёт благую весть. Даже Кас, пышущий гневом, присмирел. Как он мог пойти против приказа начальства? Ослушаться? Сумасбродно броситься к тем, кто убил или чуть не убил Одри, ради мести? Нет. Благородный рыцарь не способен на подобное. Как и верный сын своего Отца, посланный им же на гибель. Как и праведный архангел.        «Мои руки и без того по локоть в крови... Так почему бы не окунуться в неё с головой?», — меланхолично подметил голос в голове Давида.              Не различая дороги, он спустился на первый этаж, миновал коридор, несколько дверей и остановился, лишь когда оказался в облюбованным Кассиэлем саду. Две пары глаз с тревогой наблюдали за товарищем, но заговаривать с ним никто не решался, полагая, что бессмертному просто нужно время, чтобы отойти от потрясения. Но вот чёрные, словно мрак его души, крылья распахнулись, и в следующий миг демон взмыл в небо, быстро пропадая из поля зрения своих коллег.        «И что же ты будешь делать? Перебьёшь культистов? Думаешь, этого хватит, чтобы утолить твою жажду отмщения?», — надоедливый голос жужжал в голове, не давая возможности сосредоточиться.        «Нет. Нет, нет, не-е-е-е-ет. Лучше сравнять всю деревушку с землёй. Устлать её трупами. Ввергнуть их в пучину страданий», — вторил ему другой.        «Они же хотели призвать Зверя? Хотели узреть новый мир? Подари им его. Кровавый, жестокий, беспощадный — тот, о котором они так мечтали. Сделай это, Давид. Мы же знаем, какой ты»              И в правду. Они знали, какой он. И он сам знал себя не хуже. Маска улыбчивого паренька-юриста была удобной и, признаться честно, приятной. Многие смертные с удовольствием шли на контакт, видя не только милого, но и обходительного юношу с хорошим чувством юмора. Очень удобно. Но никто из них даже не мог предположить, какая бездонная яма скрывается за всем напускным. Никто не замечал, как обаятельная ухмылка сползает с его лица, обнажая настоящие эмоции. Боль, мучение, одиночество, пустота.        «От себя не убежишь, ведь так? И какой в этом смысл? Настоящего тебя... Кто же полюбит такого монстра?», — издевательский шёпот въедался в подкорку мозга, отравляя разум и душу, но подобные самоуничижительные мысли едва ли трогали его за живое. Он знал, верил и точно принимал один факт, ставший с недавних пор непреложной истиной.        «Она способна. А даже если и нет, я согласен стать монстром, если это убережёт её», — знал бы кто из его близких и родственников, оставшихся далеком в прошлом, на что готов был пойти Давид ради какой-то смертной девчонки. Высмеяли бы его. Высшее существо якшается с букашкой? Испытывает к ней какие-то чувства? Унизительно...              Но не для него.              Потоки ветра яростно противостояли рвущемуся вперёд демону. Они словно пытались остановить его, отговорить, дать лишние секунды, чтобы тот передумал, пришёл в себя и отказался от низменной жажды отмщения Убив всех, он же ничего не исправит, верно? Не поможет Одри, не вернёт её к жизни, если ту и впрямь уже не спасти.              И плевать.              Цель его мести в ином — выпустить клокочущую злобу, дать ей волю и возможность вдоволь наиграться с глупыми, тщедушными людишками, ни с того ни с сего возомнившими себя вершителями судеб. Как они смели? Как решились взвалить на себя такую ношу? Откуда в их головах появилась эта сумасбродная, наивная идея, будто бы никакой расплаты не наступит?              Найти общину не составило труда. Когда Одри только приехала в эту забытую Богом и Сатаной деревушку, она практически сразу сбросила Давиду своё приблизительное местоположение. А он, исключительно на всякий случай, посмотрел, как далеко от Астреи это поселение расположено, и как быстро до неё можно добраться, если вдруг это потребуется.              Вот и потребовалось.              Медленно снижаясь, демон отчётливо уловил удушливый запах палёной древесины и человеческих тел. Быстро догадался, что виновником столба дыма, тянущегося из храма, был Рафаил. Наверняка ангелок, спасая оценщицу, применил свои силы — оставил после себя не только обожжённых людей, но и уже почти потухшее из-за нескончаемого ливня пепелище.              Чёрные, блестящие от лака туфли издали противный хлюпающий звук, стоило бессмертному приземлиться на центральной площади. Община мелкая, человечишек не так много, и те, как чёртовы муравьи, носились мимо него, даже не обращая на крылатое создание внимания. Они были поглощены обрушившейся на них трагедией, старались спасти своих единомышленников, оказать первую помощь, попутно причитая: «За что же на нас так разгневался Бог?» — Вы не понимаете?..., — тихо спросил Давид, чуть склонив голову на бок. Его затуманенный взор не выделял из общей суеты ни одной фигуры. Все они — лишь мелкие, глупые, бесполезные букашки. Неинтересные, неуникальные, — в самом деле не знаете, за что?              Он медленно повернулся в сторону троицы молодых людей — все в рясах, положенных послушникам храма. Юнцы, только ступившие на путь веры, но уже замаравшиеся грехом. Они тщетно пытались облегчить страдания какому-то мужчине с обожжённым лицом и пустыми, обуглившимися до черноты глазницами. Он точно был жив: шевелился, пытался что-то бубнить, но ясность ума покинула его ещё в момент появления Рафаила — это было заметно.        — Вы взывали к Зверю! — воскликнул демон, не спеша начиная идти к группке. Те мигом обернулись, привлечённые голосом незнакомца, и застыли на месте, впившись взглядами в смоляные крылья. Их разум был переполнен ужасными событиями последних часов и потому отказывался считать это создание реальным. Уже успевший промокнуть до нитки юрист раскинул руки в стороны, позволяя широкой, лишённой хоть какого-нибудь сострадания улыбке растянуться на своём лице, — но призвали меня!              Прогрохотав последние слова, он сорвался вперёд, за доли секунд оказываясь напротив лежащего на грязной земле человека. Отсутствующими глазами тот глядел на чужака, не зная, как реагировать на его заявление: раскрывал рот, мычал, но так и не задавал крутящихся на языке вопросов.        — Вы посмели поднять на неё руку, — пророкотал Давид, чей голос изменился до неузнаваемости. Не было в нём веселья, доброй насмешки и извечного позитива. Не было в нём и ничего человеческого. Сама суть бессмертного вместе с раскованной яростью вырвалась наружу, — и за это примите смерть.              Следующим движением он вонзил ладонь в грудь мужчины и с лёгкостью вырвал тому сердце. Оно ещё билось, пока демон с нескрываемым наслаждением сжимал его, плющил, выдавливая кровь из некогда столь необходимого для жизни органа. Послушники стояли, разинув рты. Остолбенели от увиденного и даже не попытались сбежать от кары, что настигла их в одно мгновение.              Давид не щадил. Не жалел. Не проявлял сострадания и сочувствия, даже когда его молили об этом. Не видел разницы между мужчинами и женщинами, стариками и детьми, юнцами и познавшими суть их греховной веры. Ему было абсолютно всё равно.              Дав волю жажде мести он кромсал тела сбившихся с пути смертных, раздирал их на части, ломал и дробил кости, вырывал органы, умывая всю деревню и себя самого в их мерзкой, до остатка прогнившей крови. Он бил их голыми руками, порой так долго, что от человека не оставалось и мокрого места. Он загонял их, словно диких животных, наслаждаясь заведомо успешной охотой.              Кто бы мог его остановить? Кто бы спас этих несчастных? Способные на это сейчас были слишком далеко...        — Крики вас не спасут, — жуткая ухмылка украсила заляпанное кровью лицо Давида, когда он наконец-то добрался до жалкой, частично развалившейся церквушки. В ней прятались те, кто уже пострадал от рук Рафаила, и те, кто в наивной надежде полагал, будто бы страшное, жестокое чудовище не осмелится войти на землю божью. Пищали, верещали, орали. Прятались за поваленными скамьями, закрывая руки и уши ладонями. Жмурились, молились, словно всё это — весь кошмар, ужас и бойня — могли оказаться лишь дурным сном, — зато меня очень...очень порадуют.              Демон метался, как обезумевший. С каждым новым трупом, с каждым новым убитым он отчётливо осознавал: ему этого мало. Слишком мало жертв, пролитой крови, мучений и слёз. Этого не хватит, чтобы погасить бурлящую ярость. Это не уймёт его желание отомстить. Не успокоит. Нужно больше. — Она так же кричала?! — схватив местного священника за грудки, Давид поднял его над землёй, — так же умоляла отпустить?! Так же плакала и просила остановиться?!              Мужчина дёргался, мотал ногами, пытаясь нащупать твёрдую почву под ними, цеплялся за сжимавшие его рясу ладони бессмертного и что-то беспрерывно бубнил. Демон не мог понять ни слова, но, в общем-то, и не хотел. Никакими извинениями, заверениями и обещаниями они бы не смогли заставить его прекратить. Как бы не клялись и не раскаивались, а всех — каждого человека, жившего в очернённой Зверем общине — ждало лишь одно.              Смерть.       И существо в обличие молодого юриста слишком хорошо знало свой родной мир и правила, по которым он устроен. Он знал, что гибель для этих грешников не станет спасением и избавлением. Напротив. Те, кто предал Отца своего, Бога истинного, Бога небесного, никогда не сбегут от кары его. Им предначертано страдать до скончания веков — не больше, не меньше. День за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Год за годом. Они будут переживать все самые страшные мгновения своей жизни, но, в особенности, последние её секунды. И Давид очень сильно постарается, чтобы они — эти самые моменты — оказались незабываемо ужасными.              Дождь продолжал лить, будто бы желая как можно скорее стереть любой след сотворённого в общине безумия. Но даже его силы не хватало, чтобы смыть реки крови, текущие беспрерывным ручьём из стёртых с земли и разрушенных до основания домов. Всё, что хоть как-то напоминало о некогда живших здесь людях, теперь лежало в руинах. Под балками, кирпичами, сводами церкви остались похоронены бесчисленные грешники, судьёй и палачом которых стал демон, а не их вожделенный Новый Бог.              Посреди, на том же месте, где и приземлился ровно час назад, стоял Давид. Его мерцающие алым глаза осматривали уничтоженную общину, пытаясь найти хоть какой-то уцелевший клочок, который можно было бы стереть в пыль. Но нет. Ни спасшихся, ни уцелевших — ни зданий, ни смертных. Никого. Пустота.              Он расправил крылья и взвился в небо всё таким же неистовым, ни капли не успокоившимся вихрем. С удовольствием, с нескрываемым упоением отправил бы следом за убитыми ещё с десяток жалких человечишек. Просто для того, чтобы слегка заглушить зудящую в душе рану, боль и жажду крови. Но подобного демон позволить себе не мог. Осквернять своё мщение невинными жертвами было бы уж слишком непростительно.              Оказавшись в Астрее, Давид первым делом прислушался. Игнорировал тихие голоса Рафаила и Каса, шаги Микаэля, пытаясь уловить тихий, едва различимый на фоне остальных звуков стук сердца. Он замер посреди коридора, повернув голову на бок, словно это помогло бы.               Тук. Тук. Тук-тук. Тук. Тук.              Мурашки пробежали по телу бессмертного, и сам он облегчённо выдохнул.        «Жива. Она жива», — подумал он и, сорвавшись с места, побежал к комнате Одри. Неважно: очнулась она или нет — парень был готов сидеть около её постели хоть сутками, хоть неделями, ожидая пробуждения оценщицы. Неважно, как много пройдёт времени, если она рано или поздно придёт в себя. Неважно. Это всё глупости, условности. Главное: он может быть рядом с ней. С ней живой, почти здоровой, целой и невредимой.        — Давид! — ему на встречу шёл архангел, чьё лицо мигом приобрело выражение крайней серьёзности, даже строгости. Разумеется, он видел, в каком состоянии пребывал вернувшийся подчинённый: лицо, руки и вся одежда испачканы кровью. Её было так много, что она впиталась в ткань и теперь крупными, тяжёлыми каплями падала на идеально чистый пол, — где ты был?              Демон намеревался проигнорировать так не вовремя желавшего прочитать нотации о нравственности и всепрощении начальника, но тот преградил дорогу.        — В той проклятой деревне, — только сейчас бессмертный обратил внимание на то, сколь тяжело и часто дышит. Грудная клетка его вздымалась, словно после долгого, изнурительного бега. Или виной тому была буря эмоций, не пытавшаяся даже утихнуть?        — И что же ты сделал? — Микаэль, кончено же, понимал, что наведывался его подчинённый в общину не для поиска виновных и получения ответов на вопросы, а исключительно ради мести. Но ему хотелось, чтобы Давид сказал это сам.        — Убил, — просто произнёс он и, пожав плечами, развёл руки в стороны, — всех и каждого. Уничтожил. Стёр в пыль. Разорвал на куски. Всех.        — Показал, на что способен? — архангел чувствовал, как и сам начинает закипать. Его гнев не шёл ни в какое сравнение с тем, что испытывал демон, но это вовсе не означало, будто бы ему легко себя сдерживать. Да, глава Астреи тоже жаждал наказать всех виновных, но сдерживался, зная, что это будет неправильно. И не позволительно. А сейчас, глядя на едва остававшегося в здравом уме подопечного, ему нестерпимо сильно хотелось схватить того за грудки и вытрясти из него всю дурь.        — Ты..., — на выдохе прохрипел бессмертный, и глаза его вновь полыхнули красным. Он подошёл ближе, вставая прямо напротив начальника, — даже не представляешь, на что я способен. Зато они теперь представляют. Вот только рассказать никому не смогут.        — Об этом узнают, — из последних сил Микаэль старался обуздать ураган, разыгравшийся в его душе. Убеждал себя, что, избив этого парня, он ничего не изменит. Погибшие не воскреснут, а община не восстановится из камней и пепла. Время вспять не обратится, — я не сумею скрыть того, что ты сотворил.        — И пусть! — взревел Давид, — пусть об этом узнают все! Пусть знают, что за каждую пролитую ею кровь они заплатят своей стократно! За каждый крик! За каждый миг боли! Они будут страдать так, как их не заставят даже в самых глубинах Ада! Пусть знают, что станет с теми, кто тронет её! ЕЁ! Ту, кого касаться нельзя!              Он смотрел в глаза архангелу ещё несколько секунд, а затем, обойдя, направился дальше по коридору. С трудом заставил себя пройти мимо комнаты Одри, скорее догадываясь, чем чётко понимая, что сейчас ему там не место. Не в таком, во всяком случае, виде. Но потом, когда смоет с себя кровь и следы отмщения, он придёт к ней. Будет рядом. Всегда.               С этого дня и до последнего её вдоха.