Прощение

О, если бы Бог отвернулся в ту минуту легче было бы! Если бы стены затряслись, и крыша рухнула, и молния разрубила небо пополам да, это бы дало хоть какую-то справедливость... Но мир был неумолимо тих. Даже слишком. Как будто весь воздух застыл в ожидании преступления, которое уже невозможно остановить. Она сидела на полу босиком, в ночной рубашке, давно пропитанной потом и мольбой, вытершейся до прозрачности. Окно было приоткрыто, и с улицы доносился чахлый скрип дерева, будто сам Господь тяжело опирался на сук, наблюдая за ней. На руках у неё он. Маленький. Тёплый. Доверчивый. Он ничего не знает, подумала она с ужасом, глядя в его сонное личико. И не узнает. Слава Тебе, Господи... И тут что-то в груди, в самой сердцевине души, разверзлось, как трещина в плотине. Сначала слёзы, потом рыдание и уже не она рыдала, а дом, стены, часы на стене, даже пламя свечи в углу, казалось, дрожало в безмолвном крике. Она шептала, прижимая его к себе: Прости… прости меня, Господи… Я же не зверь, я же мать… Но её губы уже касались его кожи с нежностью, как раньше. С отчаянием, как в прощании. А затем... с голодом, которому нет названия, которому нет места ни в аду, ни на земле. Плоть как плод, запретный, страшный. Он дернулся на мгновение, как будто почувствовал, но не осознал. И она закричала не он, она. Внутренне, беззвучно. Кричала вся её душа, как на распятии. Зубы срывали нежность, как бумагу. Кровь горячая, как память, как материнская тоска потекла по подбородку. И ей казалось, что это не кровь, а её вина, веками накопленная, переданная женщинами от Евы и до неё. Мир вздрогнул. Ветер за окном поднялся, забился в оконце, будто кто-то хотел ворваться и остановить это. Песочные часы упали со стола. Кошка за дверью завыла по-человечески. Но было поздно. Она обняла его крепче, вжимаясь лицом в исполосованную грудь ребёнка, и шептала, как мантру: Ты теперь во мне. Я спасу тебя. Я понесу тебя снова. Только не оставляй меня... И в этот момент она поняла это и есть Ад. Не пламя, не мука. А любовь, которая жрёт. …Она дрожала, как будто в ней жила тысяча голосов не её, не людских, а иных, вечных, мученических. Она не могла оторвать глаз от того, что держала в руках. Не от тела нет, от того, что оно значило. Смысл. Молчащий укор. И вдруг мысли не как слова, а как волны хлынули в сознание. Бесстыдные, страшные, нестерпимые: «Что есть любовь, если она не сдерживает руку? Где был Бог, когда я родила его в этот мир? Где был Он, когда я засыпала в одиночестве, глотая слёзы, мечтая о тепле, о смысле, о спасении? Где Он был, когда в груди росла пустота, как ледяной кактус остро, изнутри, медленно, каждый день, годами? Почему я? Почему именно я должна была носить этот крест такой сладкий, такой светлый, такой тяжёлый? Я ведь молилась, я ведь любила… Я ведь… пыталась…» Тут её взгляд упал на руки. Они были в крови. Не в том смысле, как у убийцы в том, как у палача, которого никто не спросил, хочет ли он быть палачом. Я больше не человек… выдохнула она, и смех вырвался из горла хриплый, глухой, почти детский. Нет, я… я мать, дочь отца Она встала. Медленно. Шатаясь. Комната поплыла, будто реальность не выдержала и треснула. Под потолком затрепетала тень может, Бог, может, совесть. А может, просто вечер. Ты слышишь меня? закричала она в пустоту. Слышишь?! Это ты мне дал его! Ты! Я не просила! Я не молила! Это ты вложил его в меня, а потом отвернулся! Она замолчала, слушая свою эхо. Оно вернулось холодное, пустое, как мёртвое тело. Или это не ты?.. прошептала она, и голос её стал хрупким, как стекло. Может, тебя вовсе нет? Может, это всё только мы? Мы, потерянные, уставшие, рвущие друг друга из голода, из любви, из тоски… Может, всё оттого, что мы слишком любим? Что не знаем меры в чувствах?.. Что даже любить научились, как убивать: до конца, без остатка? Она опустилась на колени. Мир вновь застыл. Ночь окутала комнату. Осталась только тишина. И тело. Она его не съела. Она его впитала. Как память. Как молитву. Как боль.