.

      Мама, ты говорила, что будет не больно.       Когда я спотыкался и падал, ударяясь коленкой о деревянный пол, ты подбегала ко мне, обнимала, гладила по плечам, и тогда правда было не больно. Мама, когда я бежал к тебе через всю улицу, предвкушая тот прекрасный миг, когда ты зажмёшь меня в объятиях, а я уткнусь носом тебе в живот, но потом падал на тощий зад, и тогда уже ты бежала ко мне, не смотря ни на что вокруг, только на меня. Весь мир затухал, словно свет в театре, всё прочее отступало, потому что в этом мире была только ты — настоящая и живая.       Мама, мамочка, ты говорила, что больно не будет. Ты говорила, что мы со всем справимся. Ты брала меня за руку, гладила по костяшкам, целовала. Хотя, конечно, ясно, что это я должен был целовать твои худые ладони. Я должен был склониться перед тобой, как перед алтарём, чтобы целовать подол твоего платья.       Мама, мама, как ты посмела меня оставить? Я клялся защищать тебя, быть рыцарем из сказок, но оказался лжецом. Как же ты, наверное, смеялась, мама! Я прыгал вокруг тебя, хвалился, говорил, что вырасту, стану большим. Ага, взрослым. Ну да, ну да. И тебя, мамочка, спасу. Мы будем с тобой вдвоём жить, пить вкусный чай, смотреть на звёзды. А ты знаешь, как они высоки и как они ослепительно блестят? Мы будем несомненно счастливы, так что все сплетницы-соседки обзавидуются. Я куплю тебе, мама, новое платье. Ты будешь такой красивой и такой счастливой, как никогда не была.       Мама, у меня не было денег даже на то, чтобы похоронить тебя в красивом платье. Я тогда даже не подумал об этом. Я очень жалел себя. Ты умерла молодой, мама. Столько лет прошло, а я всё хожу и думаю об этом.       Знаешь, мама, я уже пережил то время, которое было тебе отведено. Ничего интересного здесь нет, мам. Я ужасный человек. Я скажу, что завидую тебе, потому что ты ушла красивой и молодой. Это отвратительно, но зато ты не вступила в это грязное болото жизни. Оно уже мне приелось: всё похоже на один дурной сон, который никак не заканчивается. Каждый день — как наказание. Ты немощный, старый, никаких развлечений выдумать не можешь.       Мама, я думал, что тоже не доживу до этого времени. Но вот мне уже за сорок, и кажется, я вполне бодрый, крепкий, только рассыпаюсь. Врач, который наблюдает мою ногу, говорит, что я довольно молод. В моём возрасте вообще некоторые семьи заводят, детей рожают. А я себя завести никак не могу. Понимаешь, я как шарнирная кукла или механическая игрушка. У меня сзади ключик, и он должен как-то повернуться, чтобы я наконец-то начал нормально двигаться, существовать. А у меня ничего не выходит. Я просыпаюсь утром, хромаю, ковыляю, иду на кухню, делаю чай. Но ни один чай, мама, никогда уже не пахнет так, как тот, который заваривала ты. Ни один собеседник никогда не будет так хорош, как ты.       Я хочу рассказать тебе, мама, столько всего нового. Но ты ведь ничего не поймёшь, потому что как же давно ты умерла. Как же давно. Я одеваюсь в новые белые рубашки, ношу хорошие пиджаки, потому что у меня есть деньги, и я предпочитаю жить в комфорте. Я гуляю по разным городам и даже странам. Обычно на коляске, но иногда с помощью трости, если не болят ноги. Я щурюсь от солнца, порой мокну под дождём. Хотелось бы сказать, что мне весело и интересно, но мне никак. Меня приглашают разные люди в гости, и сам я порой принимаю старых товарищей. Мама, бывает я даже смеюсь, и мне могло бы быть здорово и приятно. Но мне никак.       Мне, конечно, надо было умереть там, вместе со всеми, не дожив до победы. Увидеть луч, золотой отблеск коричневых волос Петры, как по легенде — туннель, белый свет, вся жизнь перед глазами. Или ещё раньше. Конечно, это сущий эгоизм. Какой же это эгоизм. Иногда засыпаю с блаженной мечтой о том, что нужно было тогда погибнуть рядом с тобой. Лечь под твоё крылышко и дождаться костлявой. Сгнили бы вместе.       Мама, жизнь сложна и несправедлива.       Я пытаюсь быть счастливым и радуюсь каждому новому дню. Я просыпаюсь, иду пить чай. Надеваю наглаженную рубашку, распахиваю шторы, смотрю в окно. Солнце. Блядское солнце светит в глаза. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Мама, мама… Эти люди всегда знают, как ко мне обратиться, что мне сказать, что подарить. Делаю вид, что мы близки. И я сам в это верю. Никто никогда меня не понимал, как ты. Никто не был мне так рад. Никто на меня так не смотрел.       Прошлое пестует нас, лелеет. Оно как пламя, что подпаливает пятки, бежит по нашему следу, подгоняя в неизведанные бездны. Боязно узнать, что ждёт нас дальше, ведь жизнь всегда подносит сюрпризы. Но ещё страшнее оглянуться и осознать, как много пройдено, — и к этому никогда не вернёшься, потому что огонь уже всё уничтожил.       Пафосно, помпезно, но как есть. Как чувствую.       Я не вырос, мам. Я там навсегда запечатлён, зафиксирован, вбит в гранит. Мы навсегда остаёмся в том возрасте, когда умирает мама. Я развожу, конечно, эти сопли.       Старею медленно, постепенно, но неизбежно. Надвигающаяся тьма кромешна. Жизнь же мимолëтна. А сколько там осталось с той стороны? Я оглядываюсь, и в сумерках моей жизни вижу столько потерь, что становится по-настоящему страшно. Куда мне это всё одному? По каким углам распихать мои несбывшиеся мечты?       Моë личное кладбище зовётся тобой, мама.       Смотри, я просыпаюсь, я иду пить чай, я ношу красивые рубашки. Я не стою ничего.        До сих пор некоторые люди оборачиваются мне вслед, даже пальцем тыкают. «А ты смотри, это же Леви Аккерман, ветеран, герой войны, тот самый». Я морщусь, как от зубной боли. Мне даже иногда простреливает спину от тяжести их слов. Это всё, конечно, здорово. Это всё просто замечательно. Я такой великий, что страшно, если верить их словам.       Я бы обменял всё, не задумываясь, на один лишь твой взгляд.       Ты никогда не видела море. А это большая-большая синяя вода, очень солёная, мам. Если у тебя есть какая-то рана, и ты войдёшь в воду, то будет сильно щипать. Но некоторые считают, что это полезно, и поэтому ездят на море лечиться. В этом году доктор вновь отправил меня на побережье.       У меня ничего не болит. Я лежу, стою, сижу в воде, захожу туда с головой. Иногда смотрю на рыб, перебираю мелкую гальку, ловлю в ладони медуз. Расслабляюсь, лежу на спине до тех пор, пока ногу не сведёт от судороги. Греюсь под солнечными лучами. У меня ничего не болит. Я вообще существую?       Когда я в последний раз кого-нибудь обнимал? Обнимал ли вообще кого-то, кроме тебя? Отнекивался, отбрыкивался, отвергал.       Да-да, у тех, кого я люблю, нет могилы. Я понял это только сейчас. Встал, выпил чаю, надел лучшую рубашку, пошёл по брусчатке до побережья. Уже слышу солёный морской воздух и понимаю: ваших могил нигде на земле нет. Я даже в смерти буду одинок.       Сегодня холодно. Я, конечно, купаться не буду. Да и вообще на дворе осень. Кутаюсь в пиджак. Знаешь, мама, после сорока моë здоровье совсем пошло по пизде. Я постоянно мёрзну. У меня болит спина, и периодически накатывает мигрень.       Я честно стараюсь видеть хорошие вещи, радуюсь, и будто всегда боюсь, что недостаточно. Вдруг драгоценные секунды, которые даны мне, я должен прожить с благодарностью, чтобы вы все были счастливы? Сложно. Ебануто. Ну как есть, как умею.       Я так хочу радоваться, и чтобы это было честно. Не притворяться, не оглядываться, не заставлять себя вставать по утрам, а чувствовать радость от того, что жив, и пока ещё ничего не болит. Идти пить чай из прекрасной фарфоровой чашечки, которую Габи подарила, смаковать вкус, завтракать мягкой булкой с вареньем. А потом надеть сшитый модисткой костюм, пройтись по набережной, подышать свежим воздухом, поздороваться с другими пешеходами. Быть не искусственно счастливым, а по-настоящему.       Я правда этого очень сильно хочу. Я стараюсь. Но пойми, мама, для всего этого тоже нужны силы. Как много энергии требует счастье — страшно подумать. Ты говорила, что больно не будет. Мама, зачем ты мне врала?       Солнце светит в глаза.       Гудит теплоход. Я смотрю, как он отчаливает с причала. Над головой кружат чайки, пахнет водорослями, и мне становится спокойно. Я начинаю понимать тебя. Иногда я тоже говорю себе, что больно не будет. Вообще в какой-то момент думаю, что-то щёлкнет, вздрогнет, покачнётся, и я проснусь.       Теплоход плывёт к горизонту. Почему ты врала?       По мелкой пляжной гальке ходить неудобно, но я освоился. Мам, тебе бы здесь, наверное, очень понравилось. Как же бы ты смеялась, ловя солëные брызги в подол.       мам       мам       ты спишь?       Ма, когда я был маленьким и резался, ты дула на царапину и говорила, что больно не будет. Но было очень больно.       Мама, ты ведь не лгала мне. Ты правда верила, что однажды найдётся настолько длинный бинт, настолько мягкая вата, что я смогу заткнуть всю эту боль внутри. Но жизнь, мама, в принципе, смертельна. Теперь это я знаю. А ты умерла молодой.       Я никогда не спрашивал тебя, зачем. Почему? Смотря на этот гнилой мир, вдыхая его вонь, поедая мусор, ты однажды проснулась и поняла, что готова родить на свет ребёнка. За какие грехи ты меня осудила? Почему решила поделиться этим миром с кем-то? Или одной было недостаточно весело страдать? Мама, ты ведь не от любви ребёнка родила. Я это сейчас понимаю. Иногда мне тоже хочется оторвать от себя кусочек, чтобы сбежать от не угасающего одиночества. Мама, какой же маленькой и глупенькой ты тогда была. Отодрать кусок себя, воспитать его, дать ему ту любовь, которую сама не имеешь.       Как мне повезло с тем, что ты была полна любви. Я пытался отплатить тебе тем же: ластился, обнимал. И ты радовалась, потому что думала, что мы можем построить счастье на этих осколках. Мама, любовь — это страшное наказание. Я ненавижу тебя за то, что любил и люблю до сих пор. Презираю за то, что ты привела меня на этот свет. Как ты могла? Ты не спасение, мама, ты наказание. И жизнь вся эта как дорога к эшафоту.       Мне нравится, что только сейчас я это осознаю по-настоящему, когда прожил даже больше, чем кажется, мне было отведено. Теперь-то можно ныть и жаловаться, бурчать и хмуриться. Никто не осудит. И одному мне легко и хорошо.       Ветер доносит до меня солёный морской воздух. Я немного кашляю, поправляю шарф и делаю несколько шагов вперёд, к самой воде.       Мама, ты заслужила, конечно, своей наивностью и добрым сердцем райские кущи и благословенные сады. А я — простой израненный смертный.       Дай бог, мы не свидимся никогда.