06.03.25

      Она поняла, что не любит семейные застолья, когда ей исполнилось 14. А ещё она поняла, что не любит чувствовать себя виноватой.       Ей нравятся пустые улицы — такие нелегко найти в городе —и пустынные парковки у торговых центров, что бывают такими по ранним утрам. Она не любит толпы людей, когда создаётся ощущение, что они все смотрят на тебя, хоть им на самом деле и все равно. Не любит ранние подъёмы по утрам, какой бы неотъемлемой частью её жизни они не являлись.       В её голове сотни и тысячи обрывков фраз. Ненаписанных, невысказанных, которые даже не до конца сложились в слова, а лишь осели тревогой и звоном в ушах, тех, которые она никогда не решится произнести вслух.

***

      Я почти отчаянно цепляюсь за жёлтый поручень, который будто намазан чем-то жирным, и не улететь в другой край автобус оказывается довольно трудной задачей. Я без интереса бросаю взгляд на свои руки и вдруг удивляюсь, обнаружив их, представьте себе, красивыми. Сухожилие на внутренней стороне запястья напряглось и выступило из-под кожи, бледная кожа, раскрасневшаяся на кончиках пальцев от холода, и проступающие под ней изящные изгибы кисти и фаланг тонких пальцев, крепко вцепившихся в поручень. Я так засматриваюсь, что чуть не пропускаю свою остановку. Я всегда обращала внимание на руки. Это было своеобразным фетишом вперемешку с завистью к людям с худыми запястьями и длинными тонкими пальцами.       Я люблю, когда меня трогают, и люблю трогать сама, я могу узнать своих близких друзей по ладоням. У кого-то они прохладные, у кого-то, наоборот, всегда горячие, у кого-то необычная текстура кожи, которую я не могу описать ни как грубую, ни как шершавую, ни как огрубевшую, потому что руки у этого человека нежные и теплые. Есть большие и прохладные ладони, есть маленькие и очень мягкие, есть те, к которым прикасаться неприятно. Если мне не нравятся руки человека, он вызывает какое-то глубинное отторжение, которое ужасно сильнó, словно инстинкт.       Я люблю, когда меня гладят и обнимают, берут за руку или просто мимолетно касаются плеча. И везде ладони. Каждое прикосновение вызывает в груди такой трепет, тепло и радость, что мне хочется чувствовать и смаковать это томное ощущение снова и снова. Будь у меня человек в полностью моем распоряжении, я бы не слезала с него, с его рук.       Скривив губы и корча на лице мины великомученика от скрутившей живот боли, я доползаю до дома. И не перестаю удивляться эстетической красоте своих рук: пока те подкидывают ключи в воздух и ловко ловят со звонким звоном, когда привычно и осторожно расстегивают поломанную застежку на ботинках. Такое чувство, словно все годы своей жизни я не видела или не хотела замечать этой изящности во всех обыденных действиях, проделываемых изо дня в день до того отточено, что мне даже не приходится думать о движениях пальцев. Они сами подхватывают, открывают, отвинчивают, толкают, сжимаются, когда надо и могут удержать хоть две тарелки, телефон и скетчбук, если мне приспичит. На один из пальцев еще можно втиснуть кружку.       Наливая себе молоко к купленному ранее пончику — живот так и не отпускал — я, как маньяк, таращусь на свои ладони. Переместившись в комнату, начинаю раздеваться, настроение даже улучшилось, а музыка в наушниках располагала подпевать. Мурлыкая что-то себе под нос, быстро и ловко расстёгиваю пуговицы на рубашке, дохожу до ремня. Тут процесс стопориться — я только недавно стала его носить.       С горем пополам, все же расстегиваю черный кожаный ремешок, с шуршанием вытягиваю его, и брюки почти падают с бедер. Я слегка разочарованно вздыхаю, хотя вижу эту картину уже не первый день. Я потому и купила ремень.       Может, нарисовать портрет?