Вера, надежда, любовь.

      Одри не видела Малека с того самого дня. Больше года прошло, а Микаэль, копьё и Малек представали перед ней во всевозможных вариациях практически каждую ночь - в кошмарах. «Посети психотерапевта, Одри» - Давид всегда умел давать дельные советы. Но конкретно этот закончился сорванным сеансом - ведь она сама знает, как ей лучше, и вообще, «где, доктор, говорите, Вы учились? Не мешало бы проверить Ваш средний балл» - и очередным сном. Теперь, правда, уже эротическим. Неудивительно: на сеансе у «мозгоправа» все, от книг на столе до графитового цвета кушетки, напоминало прием у Малека. Тот самый, когда Одри осмелилась просить помощи с ночным удушьем и Мором. Занятно: сменяют друг друга недели, дни, месяцы и даже времена года, а воспоминания о руках профессора (одной - на шее, другой - на полуобнаженной груди, которую так кстати раскрыла спавшая блузка) оставались все такими же свежими. Будто все произошло только-только!              Но «все» произошло далеко не только, не вчера, и даже не третьего дня: Земля обернуться вкург Солнца успела! Да и что конкретно заключало в себе пространное «все»? Одри злилась, до крови закусывала губы, особенно отчаянно рвала в волосах расческу: ведь прекрасно осознавала, тогда Малек был прав. А что между ними случилось особенного? Разве не он сам говорил ей, что ищет секса без обязательств? Говорил.              «Выебал и выбросил из своей жизни вместе с использованным презервативом», - вновь и вновь повторяла себе Одри. Фраза эта в какой-то момент превратилась в самый настоящий утренний ритуал, в мантру.              «Малек мертв. Он предатель! Он заслужил! Забудь, забудь про него, дуреха! Забудь и иди дальше», - отчаянно убеждала она себя. Понимала же: так будет лучше. Понимала. Но забыть никак не получалось. Чувствам ведь не прикажешь. Одри психотерапевт, она знает.              Одри психотерапевт. Знает она и о том, что в трудные времена человеку, как никогда, необходима вера. С началом конца времен люди стали ужасно религиозны! Даже в своем детстве она не припоминала таких давок и толчеи на очередную проповедь. Но каждый раз, натыкаясь на прилипшую к храму толпу, безразлично проходила мимо. Проходила мимо! Она, та самая Одри, которая до последнего пыталась вытянуть Рут из секты! Та самая Одри, которая чуть ли не до судебных препирательств отказывалась пускать священников к пациентам в Гудламе! Та самая Одри, у которой в заметках старого ноутбука все еще находился черновик ее истории - истории девочки, жизнь которой искалечила вера! Да, та самая Одри теперь легко проходила мимо: мимо новых течений, мимо новых трагедий, мимо тех, кто имел все шансы в будущем стать ее пациентами. Со «смертью» Малека что-то умерло и в ней самой. Одри давно уже не верила в Бога, но каждый вечер отчего-то вставала на колени и складывала локти на матрасе кровати. И молилась - вот уже с год она с какой-то робкой надеждой все еще молилась Малеку.              Почему «смерть» в кавычках? Дело в том, что из Астреи в смерть профессора (или кто он там на самом деле?) не верил никто. В конце концов, не сам собою же запустился эсхатологический механизм (Кали-Юга , Второе Пришествие , Конец Дней , Самвартакальпа - предпочитаемое подчеркнуть).              Наверное, задумайся Одри чуть глубже - поняла бы, ребята винят Малека не по собственному жестокосердию или вредности. На причастность Синнера к некоторым событиям, произошедшим после его «гибели», указывали фáкты. Одри это понимала. И где-то в глубине души желала любимому существу счастья, надеялась, он и впрямь жив. Надéялась, но верить в это Одри не хотела. Ведь, если он жив, выходило… Малек не умер. Малек ее бросил. Выходило, что уже как с год она сохнет не по безвременно покинувшему этот мир дорогому человеку, а по подонку, которому никогда и не была нужна. Выходило, она сама настроила воздушных замков, а он переспал с ней и сразу же выкинул из головы - ведь за этот год от него ни весточки! Выходило, вся изъела себя за то, что так и не успела поцеловать не покойника, а очередного подонка - такого же, как и все.              Зачем тогда продолжала звать его почти каждую ночь? Она и сама не знала. Вдруг, смерть совсем другая? Не такая, как представляют ее себе люди? Вдруг он-таки сможет выбраться из объятий небытия, подать знак? Вдруг ее молитвы смогут хоть как-нибудь ему помочь?              Но аутотренинги, мантры и молитвы сыграли с ней злую шутку. Каково это, встретить человека, в смерти которого убеждаешь себя так долго? Встретить живым и здоровым, в своей очаровательной манере любезничающего с официанткой одного из немногих оставшихся в Лондоне кафе? Может, показалось? Не-ет, этот голос она узнает из тысячи. Да что из тысячи - из всех восьми миллиардов узнает! Ноги подкосились сами собой, едва она хотела сделать шаг навстречу. Подкосились, и девушка осела - практически грохнулась - на пол. Глухо клацнула огромная бандурина-сумка в ее руках — спасибо, не голова. Рассудком она повреждена уже и так - иначе как объяснить происходящее?              Вокруг бедняжки тут же нарисовалась толпа— сочувствующая, но подозрительная, быстро оценивающая без причины упавшую девушку на предмет симптомов вирусной болячки — от чумы много кого полегло, вдруг она добралась и до Лондона? Оказался рядом и Малек - первым протянул руку. Кроме него не решился никто. Люди глядели на профессора с восхищением - мало кому удавалось сохранить в себе хотя бы и остатки золотого правила нравственности и желания помогать людям. Альтруисты сгинули первыми. «И, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь» . И только Одри знала: альтруизм тут не причем. Он не боится заразиться и умереть потому, что уже умирал: не раз и, вероятно, - не два.                    А она протянула ему свою руку, попыталась нелепо отшутиться:        - Каблуки - совсем не мое.              На что Малек лишь обворожительно улыбнулся, одновременно с этим помогая Одри подняться. Знала ведь, коснется - тут же пропадет. Зачем тогда приняла помощь? Не могла не принять: настолько изъели изнутри мучительно-сладкие воспоминания о его прикосновениях: о случайных касаниях между делом в коридорах Астреи, о нарочито долгих попытках разглядеть что-то на ее шее, о страстных мазках, которыми он рвано гладил ее практически обнаженное тело у себя в кабинете. Стоило только мельком коснуться его руки, как в памяти тут же ожили пьянящие образы. Пусть сейчас это всего-лишь учтивость, но… но даже она способна напомнить о временах, когда концом света казалось не побагровевшее небо и земные разломы, а потеря врачебной лицензии. А всего лишь учтивость представала чем-то куда более глубоким.              А Малек ничуть не изменился! И дело даже не в возрасте. На дворе конец света, а он все-равно заботится о манерах. Малек не был бы собой, не пригласи ее составить компанию за легким завтраком. Сырные сконы , йоркширский пуддинг , брускетты с лимонный кремом, легкое шампанское. Старый добрый Лондон, старый добрый профессор Синнер. Все так же спокоен и радушен, все так же искусно вворачивает комплименты в разговоры «о погоде»:        - Должно быть, Адам настоящий волшебник. Перебросился сегодня с ним парой фраз, он доброго утра пожелал. И вот! Вот так встреча! Случайность, и мне выпадает возможность пропустить бокал-другой великолепного шампанского вместе с не менее великолепной и притом красивой девушкой. Разве может быть утро добрее?              Одри растерянно окинула глазами спешно поднесенные официанткой блюда, но позволила себе лишь шампанское. Выпить хотелось. Он так с ней любезен, кажется, искренне рад ее видеть. Говорит с ней, словно расставались они всего на день или два, как тогда - на время его командировки во Францию. Улыбается, внимателен к ней. Но почему… почему даже не пытается объясниться? Не спешит рассказать, где пропадал год с лишком?        - Подлить еще, моя дорогая?              Одри кивает, и изящный бокал тут же наполняется лучистым фейерверком шампанского. Настоящий праздник жизни! Любимый жив, вино невероятное, конец света где-то там, за стенами кафе! Все так, как должно быть! Но почему Одри кажется, будто она на обочине этого праздника?              Малек рассказывал ей о чем-то: о каких-то смутных общих знакомых, о работе - с наступлением апокалипсиса, как оказалось, у психиатров неслабо так прибавилось клиентов. Малек практиковал теперь куда чаще.        - Пришлось освободить для приемов еще и среду, впрочем, это слабо помогло. Все равно запись - на год вперед. Что в наших реалиях достаточно оптимистично, не находишь?              Слово «год» пробрало Одри до самого нутра. Год. Год! Он с ней не виделся больше года! Неужели, он и правда хочет обсуждать свою запись? Тем более что Одри прекрасно знала: никакой он не доктор.              Она заговорила: отстраненно, непонимающе. Но между тем искренне. В каждое свое слово Одри старалась вложить хотя бы часть от того, что испытала за этот год! Вроде и не решилась говорить стремительно, долго подбирала момент и выражения, а все равно вышло невпопад. Тихие слова прервали антимонию профессора Синнера:        - Малек, знаешь… А я ведь все никак не могу себе простить, что так и не поцеловала тебя тогда. Ну… На удачу, - впервые за весь разговор Одри осмелилась поднять на него взгляд и теперь внимательно вглядывалась в лицо. Но не глаза - слишком уж смущалась, чтобы заглянуть прямо в них. А Малек…              А Малек и бровью не повел. Даже мгновения не промедлил - не успел бы наиграть. Стало быть, сердцем руководствовался? Так или иначе, не поведя и бровью, Малек рассмея́лся: бархатисто и несколько хрипло:        - Милая, стоит ли изводиться по таким пустякам?        - Пустякам? - и Одри вновь опустила взгляд. Не хотела видеть его лицо в момент, как он окончательно с ней порвет. Порвет же? Иначе к чему говорить о пустяках и смеяться в ответ на совершенно искренние слова?        - Конечно пустякам! Разве не пустяк то, что мы оба можем исправить прямо сейчас?              Между ними - столик, несколько блюд, и по сейчас шипящая бутылка, бокалы. А еще Одри на голову его ниже. (И кто знает, может, это - одна из причин, почему ей так хотелось узнать, каково это, целовать Малека Синнера?) Она и сама не поняла, как все вышло. Наверное, Малек аккуратно подвинул правую руку, коснулся скулы, а затем и нижней челюсти, привлекая ближе, но в сторону от посуды. Это подсказывала логика. Сама же Одри настолько закопалась в мысли, предположения и догадки, что отвлечь ее смогли только те самые губы. Губы, прикосновения к которым Одри с трепетом ждала и надежду на которые практически утратила вот уже как с год. Его губы. Губы Малека Синнера.              Подобно тому, как человек, вскакивающий в холодном поту от кошмара, вдруг осознает: опасности нет, а сам он на мягкой и теплой кровати, Одри вдруг обнаружила себя за поцелуем с Малеком. Подумать только! Они целуются! Целуются в уютном лондонском кафе, где подают великолепнейшее вино и отменные завтраки. Понимаете? Не посреди апокалипсиса - в кафе! Будь Одри куклой из глазированного фарфора - ей казалось, - и тогда бы Малек не вложил столько нежности, сколько вкладывал сейчас. В один лишь крошечный жест - мазнул большим пальцем вдоль изгиба челюсти, без слов говоря: «уверена, что хочешь продолжить?» И Одри приоткрыла рот - нет, не отвечая на немой вопрос, - от удивления. Внезапно все стало настолько простым и понятным! Вот почему она все никак не может выкинуть его из головы! Вот почему каждый божий (или чертов - тут уж для кого как) вечер она продолжает шептать его имя в подушку, надеясь, что он услышит! Его губы такие теплые, а язык аккуратно очерчивает теперь уже ее рот. Воздуха еще в избытке, но она уже задыхается - с такой силой нахлынуло на бедняжку осознание происходящего! Ее целует Малек! И рядом с ним всегда так искристо и живо! И ничего нет вокруг: ни апокалипсиса, ни неразделенных чувств, ни года, проведенного в разлуке. Рядом с ним все мысли лишь об одном: только бы побыть рядом еще немного!       Одри чуть стонет в поцелуй, что Малека веселит непомерно. Это чувствуется по улыбке, в которой расплываются его губы. Сам же он куда собранней - что заставляет улыбаться уже ее саму: та самая прядь, какую профессор так предусмотрительно оставлял выбившийся - для образа, теперь щекочет ей нос.              Отпрядывать не хотелось - но они почему-то отпрянули. Одновременно, не сговариваясь: еще миг назад, казалось, были единым целым, а теперь вновь друг напротив друга. Малек смотрит пристально, вдумчиво. Будто пытается решить какую задачку. А Одри, хоть и старается - правда старается! - зацепиться за глаза, или хотя бы за нос с горбинкой, не выдерживает. Отводит взгляд, дескать, ей интересны пузырьки в бокале. Мелкие-мелкие, вьются жемчужными нитями .        - И впрямь, вино великолепное, - бросает совсем не в кассу.              Так странно: еще миг назад, казалось, были единым целым, а теперь между ними целый стол, несколько блюд, шипящая бутылка…        - В таком случае, моя драгоценная, выпьем за встречу? - Малек поднял фужер.              А Одри улыбнулась: стараясь избежать встречи взглядами, она нарочно глядела на мужские плечи - не могла не заметить армбендов. А Малек, и впрямь, ни на йоту не поменялся! Все так же предан стилю. Да и сейчас ремешки как никогда кстати - не позволяют рукаву рубашки задраться.        - За встречу!              Чокнулись. Выпили. И девушка украдкой скользнула по его губам - теперь мокрым от шампанского и наверняка таким сладким!        - Рассчитаете нас?              Видимо, Одри снова потерялась в своих мыслях: все думала о его губах, о том, что впервые целовалась в кафе и что, пускай, их первый поцелуй и вышел насыщенным, она уже с не меньшим нетерпением ждет второго. А еще смутно надеялась - все станет как раньше! Витала в облаках, одним словом - и совсем не заметила, как подошла к концу еда на тарелках, а Малек попросил счет.              Одри фаталистично допила остатки шампанского, чуть вздрогнула. Предательски задрожала диафрагма - ни то от волнения, ни то в предвкушении. А что дальше? Позовет к себе? Или предложит проводить? И хоть Малек и не любит грубости, все же он достаточно прямолинеен: ходульная фраза «к тебе или ко мне?» вполне в его духе. Может, он предоставит выбор ей? Или - раз он с утра и в центре города - ему пора по делам?        - Все-таки, у судьбы изящное чувство юмора, не находишь? - крепкие руки накинули на нее пальто, пригладили лацканы.              После начала апокалипсиса связь, признаться, находилась далеко не в прайме. О мобильном интернете не шло и речи - да и обычный порой барахлил. Про обмен информацией между континентами - и говорить нечего. Карты давно перестали принимать, только наличность. И хоть завтрак вышел недешевым, Малек отсчитал нужную сумму так быстро! Быстро - не потому, что умел хорошо управляться с деньгами (дела обстояли скорее наоборот). Быстрым все показалось лишь Одри - так не хотелось с ним расставаться! Последние секунды вместе мчались, как состав с подорванных рельс в нелепом низкобюджетном вестерне.        - Да-а, Малек, ты прав. Кто знал, что мы вдруг встретимся так? Через с лишним год, в совершенно случайном месте!              «Ну нет, давай, Одри! Сейчас или никогда!» - проскакало по мыслям. И она наконец решилась: заглянула в самую что ни на есть бездну - в такие холодные и стальные глаза. Она хотела знать наверняка: испытывал ли он хоть часть того, что имела к нему она? Одри не профайлер , но почему-то уверена: в его глазах сможет прочесть все, что ей нужно.        - Встретились через год с лишним в совершенно случайном месте! Не на поле - я ведь часто там ошивалась, искала тебя или хоть какие-то следы. Не в заброшенной церкви, где мы были как-то. Сама не знаю почему, но я так надеялась тебя тáм встретить! Не в эсхатологическом секторе библиотеки, в конце концов! В обычном Лондонском кафе! Кто мог подумать?!              Она смотрела на него с такой надеждой! С надеждой, какой-то порочной любовью и с верой - до глупости наивной, почти детской. И Малеку не нужно уметь читать мысли, чтобы понять: все то, что девчонка считала утраченным во время штурма секты ее батюшки, на самом деле живо еще как! Она пронесла свою веру сквозь годы - подобно семенам. А та почему-то решила пробиться вновь только теперь. Вот уж услужила хозяйке! «Иное же упало на каменистое место…и вскоре взошло; и, как не имело корня, засохло» - разве папочка не учил дочурку: вере неплохо иметь основание? Разве он его ей давал? Разве обещал что-либо?              Но перебить все то, что с таким трудом прорастало сквозь каменья (перебить еще раз) Малек не решился. Бессмысленной жестокости в этом мире достаточно и без того. Кроме того, глупо портить отношения с человеком, который может оказаться полезен. Она ведь не дурочка: нарочно рассказала, как к нему привязалась. Рассказала, потому что ждала объяснений, ответов - где óн был весь этот год? А ответов ждала потому, что верила: они у него есть, и видеться с ней ему действительно помешали - будь то смерть, жизнь, Ангелы, Начала, Силы или другая какая тварь - Малеку лишь оставалось подчеркнуть нужное. Ну вывалит Малек совершенно ей ненужную правду: скажет, что не видел ее потому, что встречи попросту не искал - толку то? Не приобретут ничего ни он, ни она.              В подтверждение своих мыслей профессор обескураживающе улыбнулся и потянул Одри в сторону выхода:        - Вижу, этот год выдался непростым для нас обоих. Я… - Он осекся, оправляя голос. Сбился - таким пристальным был ее взгляд, ощущался буквально физически. Так внимательно смотрит в его глаза! И что надеется там найти? - Но, может, судьба будет к нам благосклонна и подарит нам еще одну встречу?        - Обменяемся контактами? У тебя, наверное, новый телефон…              Малек кивнул, протягивая ей трубку. Апокалипсис был призван изменить многое, однако люди отчего-то думали, являться катаклизмы будут как гром среди ясного неба - неожиданно, но молниеносными вспышками с недолгими раскатами после. А еще друг за другом. Но и эта вера не основывалась ни на чем: никто не обещал мгновенного конца. Все происходило так плавно - и лягушка не успевала заметить, что уже сварена заживо. Скажи кто несколько лет назад о мире без интернета - люди бы ужаснулись. А теперь все привыкли - надеялись на все еще работавшую время от времени мобильную связь. Прямо как в старые добрые.              Одри протянула свою, вбили номера друг друга. Телефон у него и впрямь новый - нелепо, наверное, хранить такую хрупкую вещицу в кармане рубашки. Вот она и оказалась насаженной на копье вместе с Малеком. Правда, в отличие от хозяина, воскреснуть не смогла.              А Одри все не сводила с Малека глаз, не отвлеклась даже на клавиатуру - набрала комбинацию цифр на автомате.        - Был очень рад встрече, моя дорогая, - аккуратно провел теплой ладонью по ее плечу, отчего Одри вздрогнула. Ладонь теплая, но сам жест такой холодный, строгий. Вежливое «пора бы нам попрощаться». Она вздохнула, утвердительно прикрыв веки. Неужели…              Она ведь столько всего хотела ему сказать! Столь о многом думала, столь многое хотела обсудить, а сколько - сделать! Весь год мариновала в мыслях сценарии возможной встречи! А теперь, когда они наконец-то рядом, сил смогла наскрести лишь на то, чтоб прикрыть веки - молчаливо согласиться с Малеком. «Все же, он сказал, год дался ему непросто. Ему наверняка нужно все обдумать, проанализировать», - старалась убедить себя.              В руках Малека вдруг раздался знакомый мотив, вспыхнул экран. А на нем - винегрет из символов. И Одри вдруг все стало понятно.        - Позвонила, чтоб проверить - не ошибся ли кто-то, вбивая номер.              Еще какое-то время она продолжала отчаянно в него вглядываться: искала хоть жалкую соломинку, за которую могла бы зацепиться ее утопающая вера. Как бы она хотела найти объяснение! Потеря памяти после травмы, диссоциативная амнезия - хоть что! Но Одри ведь психотерапевт, она знает: так не бывает. Он ведь помнит все остальное, да и кто она в при́нципе помнит тоже. Он просто…        - Ты даже не помнишь, как меня зовут, да?              Тишина.              Она делает растерянный шаг назад: почти врезается в дверь кафе. Еще немного - и стекло бы разбилось. А стекло и разбилось: вдруг треснули те очки, которые она на себя нахлобучила больше года назад. Малек явно никакой не профессор - едва ли он вообще человек. Может, он тоже бессмертный - что в таком случае для него пара месяцев периодических мимолетных встреч и случка в кабинете? Когда тебе за несколько сотен лет - едва ли будешь помнить каждую повстречавшуюся на пути дырку.              Ничего не случилось - и она может понять это по его глазам. Ничто не мешало ему ее видеть. Он просто не хотел. Прав Давид, Малек трахнул ее и избавился - как от использованного презерватива. А теперь… Даже не помнит, как ее зовут. Как в дешевом сериале - не смог вспомнить имя, чтобы добавить в контакты.              Отрицать Малек не стал. Он и впрямь не помнил: забавная девчонка из Астреи, доченька одного из его многочисленных должников. Счет каких пошел уже за далекие сотни - может, даже и тысячи! А со сколькими из них он успел разделить постель - страшно и представить.        - Какая же ты идиотка, Одри! Дура! Полная дура! - по хорошо накрашенным щекам заструились вдруг слезы, с черновато-блестящей взвесью туши.              Одри значит… Несложное имя, наверное, потому и забыл - каждая пятидесятая сейчас его носит. Но оправдываться не хотелось: разбившаяся вера девчонки прогремела так громко, что стало не по себе даже такому прожженному цинику, как он. Он хотел было хоть как-то ее поддержать: протянул руку, уже приоткрыл рот: ему бы назвать сейчас ее по имени. Малек психиатр, он знает - это поможет успокоиться.        - Послушай, Од-… - но она его прервала, отчаянно замахав кистью.        - Не нужно… Я знаю, сама виновата. Ты ведь сразу подчеркнул - между нами лишь секс без обязательств, не боле. Ничего ведь мне не обещал. Сама все надумала, сама кормила себя сказками целый год! - истерика вдруг резко перекатилась в беззвучную, и Одри осела - прямо на поребрик рядом со входом, вжимаясь дрожащей спиной в стеклянную стену.              Малек вздохнул, но не побрезговал - опустился рядом.        - Рад, что ты это понимаешь.               ***              Достать цветы в постапокалептическом мире - задачка нетривиальная, но Малек с ней справился. Справился - и теперь как дурак сидел на окантовке пустой фонтанной чаши с ярким пятном лаванды, белого мака и эустомы в руках. Когда-то ухоженный, с началом конца времен парк пришел в запустение: тратить в разы подорожавшие воду и электричество на работу фонтана - верх непрактичности. Расчищать дорожки, обрезать кустарники и скашивать траву перестали тоже - из-под тротуара то тут, то там мрели болотисто-серые всполохи, а трещины затянулись мхом. От прежнего парка мало что осталось. Все теперь стало другим.              Изменился и Малек - пускай сам он это и отрицал. Она опаздывала уже на час с четвертью - а терпением профессор не славился и ожиданием не утруждался. Точней - не утруждался раньше. Пускай его привычки и мировоззрение, по его же мнению, и остались прежними - менялся окружающий мир. Сбой в транспортной системе, проблема со связью, внезапная проверка документов - мало ли что произойти могло? В конце концов, возможно у нее попросту встали часы - теперь многие с подобным сталкивались. На дворе апокалипсис, на что не делать скидки нельзя.        - Интересное место… - своими мыслями о возможных причинах ее опоздания Малек увлекся так сильно, что и не заметил, как она подошла. Та, которую он как дурак ждет уже с четвертью час! Аккуратно опустилась рядом и подняла на него тяжелый взгляд: «ну, что дальше, Малек?»        - А ведь не так давно оно было совершенно другим. Впрочем, новый вариант мне по душе куда больше. Есть нечто самобытное в том, с какой скоростью природа отвоевывает свое, а?              С этикетной точностью, как полагалось: не отводя взгляда, на правильном расстоянии, стоя и обязательно левой рукой - Малек протянул цветы. Странно - времени подумать о том, что именно сказать, у него доставало. Обычная фраза - он ведь не раз и не два девушкам букеты преподносил - простой, но ожидаемый социальный жест. Но в этот раз все по-другому. Наверное, меньше всего сейчас она ждала от него цветов. Оттого ему еще сильней захотелось их подарить.        - Это тебе, - все, что сумел произнести.        - Какой прелестный букетик! Да ты романтик! Как ми-и-ило, - расползаются в улыбке ее губы. Но совсем не как раньше: в механически поднятых уголках губ нет теперь прежней наивности и потерянности, напротив. Такой же учтивый жест, как и его подарок - но с острой сердцевиной. Может, Малек смотрел чересчур уж внимательно, но в улыбочке этой - ему казалось - начинали проглядывать какие-то аггельские черты. Романтик. Она же прекрасно знает: «романтик» - о ком угодно, но только не о нем. Нарочно смеется?        - Не против поболтать за ужином? Здесь недалеко замечательнейшее заведение - там и хорошее вино подают. Я ужасно рад, что оно и теперь работает. Рад не меньше, чем нашей встрече.        - Взаимно! - Пауза. Раз-два-три-… Длинные локоны заскользили по лепесткам - так красиво. Часть волос теперь загадочно поблескивала разномастной пыльцой… - четыре, пять. Пауза ровно в пять секунд нарочито давала понять, она приняла подарок, но это механический жест. Не больше. - И за букет спасибо - пахнет замечательно. А какой большой! - на мгновение она замерла с цветами в руках: будто прикидывала, куда деть. Малек наблюдал, как слегка сжимаются на стеблях ее хрупкие пальцы - но не от волнения или смущения, так присущих ей раньше. Ей неудобно. Цветы занимают руки. Мешают.        - Большой настолько, что за ужином нам будет совершенно некстати. Таскаться еще с ним, отвлекаться. Ты же не против? - а в голосе ни капли вины или неловкости - разве что ленная вежливость. И букет с шелестом треснулся о фонтанный кант. Случайный порыв ветра - вовсе свалится в чашу, где уже скопилась дождевая вода, прелая листва и всяческий мусор.              В новом мире все так стремительно менялось, но самое разительное изменение, что доводилось наблюдать Малеку, произошло с Лэйн.              С девушкой знаком он был давно - с ее студенчества. Повернутая на лингвистике, с чего-то вдруг она решила, что курс клинической психологии непременно способен в ее деле помочь. Как же! Язык - это ведь образ мыслей! Кажется, нечто похожее даже кто-то из нобелевских говорил . Вот Лэйн и записалась на курс преподавателя с забавной для Англии немецкой фамилией Синнер.              Не сказать, что психология (тем более что преподавал Малек клинический ее вариант) Лэйн помогла хоть как-то. Идея казалась хорошей, да вот на практике мастерство криптолога представляло собой комбинацию нудной лингвистики и математики. И, как ни старалась Лэйн, найти в четко выверенном механизме место для психологии у нее так и не вышло. Тщетность такого подхода - к ее чести - она поняла почти сразу, но на курс отчего-то продолжала исправно ходить. И с открытым ртом слушала, как это «отчего-то» каждый раз в начале лекции представлялось: «доктор Синнер. Малек Синнер».              Мог ли «доктор Синнер» подумать, что Лэйн - тá Лэйн, которая сидела на первой парте и ловила каждое его слово, тá Лэйн, что была готова платить за приятную компанию профессора своим телом, тá Лэйн, которую он считал до невообразимости скучной и отношения с которой описывал не иначе как «перепихон с очередной - одной из многих - студенткой», - та самая Лэйн теперь совершенно безэмоционально отправит в мусор его букет? Отправит в мусор, хоть по нынешним меркам стоил он целое состояние. Отправит в мусор, несмотря на то, что букет от него - того самого профессора Синнера, по которому она сохла добрую половину бакалавриата.              Мог ли «доктор Синнер» подумать, что через несколько лет в совместном времяпрепровождении заинтересован будет исключительно óн?              Лэйн Малек встретил - как и происходят наиболее разительные жизненные повороты - случайно. Встретил в первом рассветном часу, когда пустыми обнаружить можно улицы и такого мегаполиса, как Лондон. Увидел издалека: хрупкая фигурка, миловидное личико, покатые плечи - девушка, как девушка. Но черты в совокупности навевали смутное, походящее на дежавю чувство. Скандалов, криков, истерик, слез и даже угроз со стороны сумасшедших любовниц Малеку довелось повидать изрядно. А ведь с порога заявлял: отношения он выстраивает сугубо физиологические! И по опыту Малек знал: если девушка хоть отдаленно кажется знакомой - скорее всего, они спали. Ему сейчас не до акта очередной драмы, а пересекутся - выяснению отношений быть, рассудил он и решил от греха подальше перейти улицу. Да не успел - Лэйн, как только его заприметила, поспешила навстречу сама. Подошла, спросила какую-то мелочь. Кажется, не могла найти нужного адреса, а тут - такая удача! - прохожий на предвосходно пустынной C.-street.              Глупости! Взяла в оборот первый попавшийся повод, а теперь отыгрывает, будто не узнала. Святая простота! Ну кто из молодежи спрашивает дорогу у незнакомца из подворотни? Теперь, когда они стояли в сумрачном свете рекламной вывески (даже концу света оказалось не под силу нарушить законы рынка) лицом к лицу, Малек был уверен - эта девчонка точно побывала в его кровати, а, может, и на нескольких парах. Даже имя ее из памяти изловчился вынуть - Лэйн. Точно, Лэйн! Студентка одного из его курсов, не мажорка даже. Кроткая, тихая и наивная, ничего не знающая о жизни и совсем не интегрированная в общество. Редко случается, что имя характеризует человека настолько точно - потому и запомнил.              И теперь она делает вид, что его не узнала? После того, как несколько лет назад заверяла, что готова на все, лишь бы провести с ним время!?              Но чем дольше он вглядывался в ее лицо, тем меньше оставалось уверенности: Малеку начинало казаться, что она и впрямь его не узнала. Говорила по делу и четко, ничего лишнего: точно как если бы дорогу у него спросил незнакомец. Да и Малек вдруг осознал: на дворе пусть и вялотекущий, но апокалипсис. Все чаще барахлила теперь GPS, а порой и вовсе сбоила вся мировая сеть.        - Значит, мне нужно пересечь две улицы? По G.-road вниз, верно?              Надо же, а ведь ей почти удалось вытравить нелепый американский акцент! Впрочем, кое-чем себя она все же выдавала. Вот он и предупредил: это Англия, нечетные дома здесь - по левую сторону. Лэйн кивнула, и было ушла, но черт Малека дернул спросить, чтó располагается по нужному ей адресу? Кудá можно спешить в такую рань?              На удивление, Лэйн ответила честно:        - Секта. Точнее, какая-то ее часть - «домашняя группа». С наступлением конца времен люди вдруг такими религиозными сделались! В какую угодно околесицу верят - достаточно помаячить перед носом полудохлой надеждой. Не воспользоваться ситуацией и не попытаться их наебать - по меньшей мере глупо, не находишь?        - И тебе совсем их не жаль?        - Нет, - Лэйн повела плечами. - Слабым - пизда, - Моргнула рекламная вывеска - и ее большие и когда-то наивные глаза по-злому блеснули красным, почти инфернальным, всполохом.              Так и познакомились - во второй раз. Малеку преображение девчонки показалось занимательным донельзя - всего лишь любопытство! И раз за разом он принялся вытягивать ее на встречи, о чем-то расспрашивать. Одним словом, узнавал бывшую студентку заново. Она, оказалось, тогда и правда его не узнала. Сказала, де память на лица у нее - дрянь, да и многое из прошлой жизни теперь как в тумане. «Старый мир умирает, да здравствует новый мир!»              Малек и сам не заметил, как «всего лишь любопытство» переросло в постоянное желание видеться, говорить, касаться, а когда-то «очередная студентка для перепихона» стала вдруг настóлько значимой. Все чаще Малек ловил себя на мысли: первое, что ему хотелось сделать по пробуждении - пожелать доброго утра ей. Он - как трехлетний мальчишка! - взял привычку к по-детски нелепой вере: что, если пара слов и впрямь способна сделать ее день лучше? И пускай на встречи Лэйн соглашалась все реже - каждый раз, как он видел неспешно к нему плывущую фигурку, сердце пропускало удар.              Вот уже на протяжении нескольких сотен лет каждое утро в зеркале он видел одно и то же. Привык: меняются все, но только не он. Как глупо! Смеялся над неразумными людьми-лягушками, и не заметил, как сварился сам. Как стал совершенно другим человеком. Как непозволительно сильно увлекся своей бывшей. Хотя нет: та Лэйн, которую он когда-то и в грош не ставил, и та, до встречи с которой считает минуты - абсолютно разные женщины. Да и он уже не тот Малек, который ей пренебрег - новый мир, новые люди. Найдется ли место новой надежде? Надежде на то, что из кутерьмы сумасшедших перестановок все же что выйдет.              Нет, он и впрямь изменился - бессмысленно отрицать. Признать - контроль он потерял давно, Малеку пришлось, когда с такой тщательностью и вниманием собранный букет поцеловался с плиткой фонтана. А ведь собрать композицию удалось с такими трудами! - один мертвенно-бледный мак чего стоит! Не сомнительный, не самосейка - белым макам требовались тепло и забота. Да и лаванду с эутосомой выправить было непросто. Неожиданно Малек вдруг вспомнил, несколько раз он уже дарил Лэйн цветы - ограничивался, правда, букетами «сделайте на свой вкус» продавца-флориста. И каждый из этих разов Лэйн мечтательно тыкала в тот или иной бутон, по памяти цитировала какую-то книжку по флориографии, а потом спрашивала, это ли он имел в виду. Почему-то он вдруг подумал, что она и теперь так сделает - хотя бы и не вслух. Теперешняя Лэйн нежностей не любила - но разве цветы в подарок - проявление нежности? Всего лишь учтивый знак! Вложить в букет особенный смысл показалось отличной и стоящей трудозатрат идеей. Впрочем, лишь показалось. Утерю контроля над ситуацией Малеку пришлось признать, когда обычный веник на выцветшем канте заставил вдруг сердце болезненно сжаться. И ничуть это не дань этикету - цветы ведь он подари́л, разве не вправе была хозяйка распоряжаться ими как пожелает? Он совершенно запутался - но уверен наверняка: безразличие Лэйн делало ему больно. - Малек, мы ведь с тобой взрослые люди, - серебристый голос вырвал его из размышлений: глаза пробежались по бокалу в ее руках - пустой.        - Позволь? - он машинально потянулся к бутылке - наливать вино исключительно мужская обязанность. Но Лэйн нетерпеливо цыкнула: пережитки старого мира ей не нравились. К чему дешевые манеры теперь? Да и среди такого-то общества!              Лэйн неодобрительно посмотрела на пляшущее в руках Малека розé, и ему показалось - вновь осклабилась одним лишь взглядом, который, отражая вино, теперь блазнился закатно-красным. Но стоило ей коснуться его руки, липковато-мрачное ощущение ужаса тут же пропало. И пусть она всего лишь предупреждает наполнение бокала - ее прикосновения так приятны.        - Не стоит. Не хочу больше пить. И говорить не хочу тоже. Повторюсь: Малек, мы взрослые люди! Оба же знаем, чем все должно кончиться: так может не станем мучить аперитив и перейдем сразу к десерту?              Так удачно прошмыгнувшая мимо официантка тут же получила просьбу рассчитать их столик.              Может, впервые в жизни ему захотелось нежности: захотелось окончить ужин в кафе, допить розе - он ведь специально розе заказал, как она любила, и которое (никакое другое вино подобной чести не удостаивалось) так очаровательно пила! (Три глотка, и лишь затем отставить бокал и дать напитку дыхание). Впервые в жизни ему хотелось оттянуть постель как можно дальше - на ней ведь все и закончится. А заканчивать не хотелось. Но Малек знал, Лэйн - не та, кто оценит подобное. Того и гляди - вообще уйдет. А потому он попросту кивнул:        - В таком случае, к тебе или ко мне? - попытался сделать фразу как можно более безразличной и пошлой.              Интересно, что она выберет? В прежние времена он порой подбрасывал Лэйн после пар, за что та, видно, не хотевшая расставаться - прямо как он сейчас! - предлагала отплатить чашечкой кофе. А против хорошего секса Малек возражал редко. В ее квартирке всегда было пусто и по-слащавому уютно. Будто не жилище, а картинка из пинтереста. Или марафет наводился исключительно ради одного зрителя? Интересно, как ее жилье выглядело теперь? Поменялось настолько, насколько и его хозяйка?              Но узнать ему, видно, возможности не представится: Лэйн картинно поморщила носик, будто он полную глупость сморозил.        - С удовольствием посмотрю на апартаменты именитого коллекционера, - сквозь полуулыбку протянула она, принимая из рук официантки счет.              Видно официантка совсем неопытная: кто же подает счет жéнщине?        - Вам следовало бы подать чек, если не мне, то хотя бы на середину стола. Поставили в неловкое положение и меня, и даму.              Официантка безразлично развела освободившимися от счета руками:        - Простите, не имела в виду Вас обидеть. Просто… мисс Лэйн всегда платит за своих кавалеров сама. И счет каждый раз я приношу ей ли́чно.        - Вот и умница! За это я тебя так люблю! Хорошо, когда люди такие смекалистые, а-а? - не долго думая, Лэйн опорожнила в шкатулку половину деланого клатча. Чаевые, судя по всему, выйдут щедрыми. И это мягко сказано. Не мудрено, что официантка не прочь поступиться никому не сдавшихся правил этикета. Гостья оставляет отличные чаевые, к тому же - постоянная клиентка. «Всегда платит за своих кавалеров сама», - так, кажется, она сказала? Так вот как ощущается «быть одним из многих». Очередной гвоздь в крышку гроба его надежды. Надежды: пускай уже и не на что-то с Лэйн, хотя бы надежды сохранить контроль. Блять, и почему ему так больно слышать подобный пустяк? Она ведь ему ничего не обещала - как, как он позволил себе надеяться? И почему так больно, когда надежда эта умирает?                     Рвано, страстно, с бессовестно алеющим лифчиком на черной коже дивана. А еще упоительно! Упоительно до исступления - так приятны ее раскаленные касания, хоть и хочется большего. Хочется, чтобы она утянула его за собой - не просто толкнула плечом в сторону тахты. Такая горячая, а руки - ледяные, холодят не меньше кожи. Его разгоряченная спина, неприятно холодная кожа - и Малек вздрагивает. Неудивительно - естественная реакция человека на перепад температур, и Лэйн не придает этому никакого значения. А вот Малек знает: его трясет не от тактильных ощущений и не от возбуждения - он испугался. Как карикатурный усатый девственник: испугался горячей девушки у себя на коленях. Испугался того, что не сможет ей отказать, и она увидит в нем слабость. Лэйн не из тех, кто слабость прощает.              Теперь она уже не просто сидит на его коленях - перебросила через них одну ногу, натурально оседлала. Оседлала и сразу же принялась кусать шею, но страсти в этом Малек не видел - и, чтобы увидеть, многое бы отдал. Нет, это не страсть - скорее, методика секса. И он это чувствует. Но отстраниться уже не может. Ее зубы оставляют багровые лунницы, которые тут же расплываются под жаром почти обжигающего языка.        - Ну же, дорогуша! Мне всегда так нравилось твое чувство юмора! Неужели не оценишь уровень моего владения языком? Я же все-таки лингвист.              И странное сочленение укусов, поцелуев и зализываний перемещается к мыщелке, давая ему утонуть в длинных ниспадающих и нежно хлещущих его глаза волосах. От некоторых прядей все еще слышится лаванда и опиум мака. Ох, она и впрямь опьяняюща!        - Пахнешь невероятно, - и он нежно оглаживает затылок, прижимая к себе - зарывается носом в макушку, оставляя на растерзание надключичную впадину.        - А вот тебе прежний парфюм шел больше. Этот не такой выразительный. Я не многое помню из прошлой жизни, но по одеколону профессора Синнера сходила с ума точно.              Малек хотел было оправдаться: тот, прежний перестали выпускать уже давно, даже до апокалипсиса. Но Лэйн не дала ему вставить и слова - надключичная впадина ей явно надоела, и она вдруг взялась за губы. Рьяно, яростно, испытующе и по-расчетливому нетерпеливо: так, что поцелуй тут же окрасился в железистые оттенки. Лэйн усмехается ему в губы: думает, что льнет к ней от жажды быть еще ближе. А он не льнет, просто растерял последние остатки власти над поцелуем и полностью вверился ей. Он привык вести, но с Лэйн шло наперекосяк все: теперь за инициативу следовало сражаться, отвоевывать право делать все по-своему. Растерялся всего на мгновение - вот и проиграл войну. Снова увлекся совершенно не нужными в такой момент мыслями: Малек вдруг осознал, он не может вспомнить, чтобы целовал Лэйн раньше. Стало быть, такой он? Их первый раз - нелепый, марциальный , неромантичный, пошлый и вульгарный?              А Лэйн вот плевать: ее руки не ласкают - работают. Расправляются с ремнем - со свистом вытягивют из шлевок. Принимаются за ширинку. На себя, чуть вверх и вниз.              Малек привык к другому: привык, что его обхаживают, а его телом наслаждаются. Касаются нежно и трепетно - как когда-то касался Христа Фома. Смотрят на него, как на бога. И обходятся точно так же. Лэйн же руками проходится по его торсу не потому, что хочет дотронуться. Так сосредоточена и внимательна - решает очередную задачку, разбирает механизм, а не доводит до возбуждения человека. Ее все еще холодные руки переходят к ребрам, очерчивая изгибы и впадины. Изучает, рассматривает. И только когда, откинув голову чуть в сторону, Лэйн бархатисто и низко смеется, Малек понимает: настолько сконцентрировался на ее прикосновениях, что невольно перестал дышать, не хотел, чтобы вздымающаяся грудная клетка прервала хоть краткий миг заинтересованности. Ему так нравилось быть объектом ее внимания!              А она хохочет и щурится, словно кошка, решающая, поиграть ли с пойманной мышью еще или наконец съесть.        - Ты разве всегда был таким пассивным, а-а?              Вопрос риторический - ответить она ему не дает, глуша любые звуки поцелуем. И еще, еще и еще раз. Инициатива за ней, Малек лишь дает себя целовать. Она ему так интересна! Она полуобнаженна и в его квартире, сидит у него на коленях. Сама целует - умело и влажно. Так за чем же дело? А Малек не хочет поцелуев - не таких. Он хочет сказать те слова, что она так отчаянно прерывает за разом раз. Хочет, чтобы она их услышала. И сказала что-то в ответ. Такая горячая, роскошная, не по-апокалептически ухоженная: трахать такую - одно удовольствие. Но разговор был бы удовольствием куда большим.              Лэйн заканчивает с его брюками и требует усадить ее обратно, на колени. Прижимается - теперь основательно, такой, какая есть, то ли просит войти, то ли медлит - не совсем ясно. Спросить Малек не решается. Она такая хрупкая и аккуратная, едва ли составит и половину его веса. Такой она смотрится в своей крохотной черной юбке и кофте с дерзким, чрезмерно даже откровенным вырезом. Она хочет, чтоб он взял ее прямо здесь, на диване. А Малек бы предпочел спальню. Но он понимает: хоть и сильнее ее в несколько раз, едва ли сможет заставить ее подняться с его колен. Сейчас она не смотрится, она предстает: чем-то тяжелым, куда более плотным и реальным, нежели он сам.              И мысли - неисповедимы пути нейронные! - неожиданно для своего хозяина подсовывают тому девчонку, с которой он так некстати повстречался не днях - Одри. Малек привык, что партнерши таяли в его руках - как делала это Одри. Она трепетала, вздрагивала от каждого его прикосновения, млела от того, как гуляли по ее телу довольно крупные мужские ладони. Кажется, тогда он ее чуть не придушил - так нравилось ловить даже мелкие стоны прямиком на гортани.              А Лэйн не вздрагивала. Не таяла и не трепыхалась - она давила сама. Ее ногти остервенело впиваются в плечи - говорят, девушки любят оставлять на партнерах свои следы. Но Малек не обольщается: прекрасно понимает ведь, она не пытается обозначить свое присутствие для других, не про нее и выплески страсти - не со страстью борется Лэйн. И не с конкурентками. Она борется с ним: когда-то óн ее брал, а теперь она намерена взять егó.              Хах, какова ирония! И Малек решается на реконкисту: за что ненавидит себя еще больше. Решился ведь не потому, что взыграла гордость. Решился потому, что прекрасно знает по себе: сдастся, откажется воевать - эта встреча станет последней. Он не готов ее отпускать, не теперь. Слишком уж все запутанно.              И он пытается перехватить инициативу: от широких бедер вверх, вдоль спины - практически под грудь, чтобы наконец ее с себя снять. Но она перехватывает запястья, прижимает к дивану, давлеет:        - К чему этот цирк? Я же знаю, что тебе нравится. Хóчется подчиниться.              И на секунду он замирает, отчетливо осознав: Лэйн права. Ему хочется подчиниться - впервые в жизни. И да, нравится - ему нравится, что она не просит, не скулит и не мямлит. Она берет. И совсем не играет в романтику - использует его так же цинично, как когда-то и он ее. Бумеранг.              Сквозь очередной поцелуй он чувствует ее ухмылку - развеселила очередная жалкая попытка побороться за возможность вести? Но Малек и впрямь куда сильней - сопротивляться бестолку. И Лэйн позволяет унести себя в спальню. Мальчик хочет секса на кровати? Хочет - значит, получит.              И пускай Малек как никто другой готов исполнить каждое ее желание, а оседлавшая его Лэйн с открывшегося ему ракурса выглядит еще более сексуальной, он делает над собой усилие: робко и неуверенно пытается сказать ей «нет», переворачивая картинку и подминая девчонку под себя. Та смеется, пытается брыкаться - не желает уступать, но куда там! С ее маленьким бунтом он справляется и одной рукой - вторая шарит по прикроватной тумбе. И вот, найдя, что искал, он наконец входит - терпеть невмоготу ни ему, ни ей.              Внутри ее так жарко! Даже не жарко - адски горячо, горячо настолько, что кру́гом идет голова и Малеку вдруг начинает казаться: Лэйн сгорает вовсе не от желания. Будто что-то инфернальное, темное тлеет у нее внутри. Наваждение!              Малек смотрит на нее сверху вниз: боится коснуться. Не так, как боятся трогать фарфоровых кукол - нет. Боится коснуться потому, что понимает - не сможет сдержаться. Настолько его возбуждала ее фигура: распластавшаяся на темных простынях, поджарая, с подрагивающей в такт его толчкам грудью! Трогать ее тело он не решается, но опьяненно ведет длинными пальцами по изгибу руки. Неужели он не замечал этого шрама раньше?              Спросить - не хватит воздуха, и он непонимающе смотрит в ее холодные глаза, стараясь со следующим вдохом набрать чуть больше - с запасом для вопроса. Но Лэйн его пресекает: начинает двигаться сама, вжимаясь как можно сильней. И этого хватает, чтоб он напрочь позабыл, что вообще собирался сказать. Все мысли тонут в глухих стонах и нелепой, уже пошедшей по третьему кругу, попсы на фоне.              Но стонет не Лэйн: для этого она теперь слишком занята: методично работает даже под ним, время от времени глушит свои всхлипы его губами, и что-то невероятное вытворяет освободившимися руками, заставляет его потеряться в предвкушении надвигающегося оргазма. Все, на что способен в таком состоянии он - утопить в ее губах рваное «господи». Дыхание Лэйн сбито: но не потому, что она близко к краю - не только поэтому. Между непостоянными вздохами разливается меццовый смех.        - Польщена… но можно - и по … имени. Дава-ай:        - Бля-ять, Лэйн! - ему и самому смешно - может, и он нечто подобное в постели говорил - вполне в его духе. Может, говорил даже ей. Правда на прежнюю отстраненную и замкнутую девчонку эта Лэйн не походила совсем. Никакая она не Лэйн.        - Лэ-ээйн, - протяжно стонет собственное имя вместе с ним. Может, передразнивает - скорее передразнивает. А, может, и правда любит, как звучит самый главный в ее жизни человек.              А он заглядывает в ее почти безжизненные глаза и видит единственный неумерший блик - багровый отзвук Тофета , дымящего на месте ее прежней души. Мятежная и полыхающая - и так послушна замерла под ним? Все-таки, есть в ее глазах что-то, помимо красных отблесков - удовлетворение. И он замечает его аккурат перед тем, как в очередном всхлипе Лэйн закрывает веки.              Удовлетворение - но не то, какое получают от хорошего оргазма. Ее удовлетворение куда больше - в нем радость победы. Может, он и был сверху, контролировал процесс, прижимал ее к матрасу так сильно, что без его разрешения ей и не двинуться. Но - и он понял это только теперь - доминировала тут она. Это она его поимела.              - Сигареты после секса? Синнер, да ты романтик, - Лэйн вырвала сигарету прямо из его рта - еще даже не подожженную! Несколько раз щелкнула зажигалкой, которую нашла тут же, на столике - затянулась. Комната Малека мало чем напоминает «комнату знаменитого коллекционера» - но только на первый взгляд. Зажигалка вообще-то антикварная, из чистого серебра и с вензелем царской семьи. Дорогая и очень хрупкая вещица - он никому не давал ею пользоваться. Но возражать сил не было - молча достал из пачки еще одну сигарету и закурил вместе с Лэйн.              Малек не курил, пепельницы не было - и девушка безразлично вдавила бычок в отлив - ради этого поднялась с кровати. Не полежала вместе с ним даже сигарету.        - Спасибо. Мне понравилось, - так отстраненно - словно ее это совсем не касалось! - констатировала она, натягивая на только что валявшиеся в прихожей трусы только что валявшуюся в прихожей юбку. - Может, повторим как-нибудь.              Она грубо осекла Малека, так естественно к ней подошедшего и взявшегося за молнию лонгслива - хотел помочь застегнуть. Но Лэйн обернулась, отшагнув чуть назад, хлопнула его по предплечьям: сама, мол, справлюсь. Не лезь. Тебя об этом никто не просил.        - Впрочем, может, и нет.        - Я провожу.        - Разве у тебя не английский замок? Захлопнуть я и сама смогу.        - Уверена? Что ж - до свидания, Лэйн.              Она брезгливо покосилась на валявшийся в углу презерватив, зрелище ее отчего-то невероятно повеселило: и уголки губ снова растянулись в отточенном жесте - неужели, так часто над ним усмехалась, что уже и отточить успела?        - Ха-ха-а, да-а. Прощай, Малек.              Через несколько секунд дверь хлопнула, щелкнула собачка автоматического замка, обрывая последнее, что их связывало.              «Прощай, Малек». Она ведь больше сюда не придет. Малек не курит, а сигареты держит как раз для таких случаев - с удовольствием затянуться после секса. Малек не курит, но от почти полной пачки остается лишь табачная пыль на дне и громкие слова на упаковке. «Quitting will improve your health». Хах. Ха-ха-хаах! Вот Лэйн и ушла!              Несмотря на то, что выкурено немало, курить все еще хочется. Да только нечего. Без потрескивания сигаретной бумаги и лязганья зажигалки тихо - невыносимо тихо, и он тянется к телефону, чтобы проверить время - может, еще успеет в табачку.              На экране - несколько пропущенных. Не слышал звонка? Еще с минуту он тупит взгляд, изучая причудливый узор ламината. Боится посмотреть, кто его набирал. Разумеется, это не Лэйн. Скорее всего, кто-то из пациентов - Малек прекрасно понимает, ловить ему нечего. Но слабая, хрупкая, кахексическая почти вера в лучшее начинает проклевываться сквозь каменистую почву логики. Разве она ему что обещала? Разве давала повод? Разве мамочка его не учила, что вере пристало иметь корень? Да только сердце не спешит спрашивать, есть ли у него основания - заходится дробью, робко надеясь на звонок от той самой.              И наконец он решается посмотреть - вглядывается долго, не сразу поняв, в чем дело и что еще за «@#$#%». Он так и не переписал контакт! Названивать кому-то, кто не смог даже имени твоего вспомнить - что за унижение! Неужели, у малышки совершенно нет гордости? Красивая, приятная, нежная - с такой провести время каждому за счастье. А она - как полная идиотка - ломится в закрытую дверь.              И Малек бы с радостью закидал ее камнями - она заслужила. Нечего тратить время на тех, кто ни во что тебя не ставит! Закидал бы камнями - и был бы абсолютно прав! Да только теперь рука уже не поднимется.              Звонит ему - звонит, зная наверняка: он не вспоминал о ней больше года, а она для него - девушка на одну ночь. Точнее, на один обеденный перерыв в кабинете для консультаций. И даже имени ее он вспомнить не смог. А она все проглатывает и набирает его номер. Прежний Малек сказал бы, что она позорит человеческий вид.              А настоящий? А настоящий бездумно пялится в экран телефона и понимает - он точно так же будет названивать Лэйн. Предлагать встретиться, звать на свидания. А ей это будет неинтересно - ей нужна ровня, как когда-то ему. Тогда еще не бывшая, наивная и заинтересованная в нем студентка его утомляла, а предложить что-либо кроме весьма пресного секса и преданности не могла. Он и не боялся ее потерять. А теперь услуги секса и сомнительной компании предоставляет он. И прекрасно понимает, к чему все идет - так же, как сегодня ушла из его квартиры, Лэйн исчезнет из его жизни. Избавится, как от использованного презерватива. То есть, поступит с ним в точности, как он поступает с Одри.              А ведь все комплименты, что он наговорил Одри в кафе, - хоть и неискренние (он так не чувствовал), все же абсолютно правдивые. Она и впрямь потрясающе красивая, и ужасно милая в своей нежности. И была бы дорога и драгоценна для любого нормального мужчины.              Подумать только: больше года искала парня, который ее трахнул и даже имени не вспомнил! Тщательно обошла все места, какие он когда-либо упоминал - надеялась повстречаться. Переживала, боялась, что мертв, молилась! И даже после всего, что он ей наговорил, нашла в себе силы набрать его номер. С таким вниманием, заботой, пониманием и любовью к нему не относилась даже родная мать!              И ведь наверняка и она каждое утро хочет желать ему доброго дня, хочет разговаривать ни о чем и видеть его улыбку, просто хочет сделать любимого человека счастливей и хотя бы издалека за счастьем этим наблюдать. Поэтому и звонит - пусть ей и чертовски больно, все равно звонит - надеется услышать в трубке хоть что-то, кроме гудков.              Ему бы быть с Одри - если кто и заслуживает любви, так это она. Но чувствам ведь не прикажешь. Малек - психиатр. Он знает. Знает, и крепко сжимает в ладони зажигалку - не в силах себя самого убедить: она все еще теплая потому, что он прикуривал от нее сигареты. Совсем не потому, что хранит тепло несколько часов назад державшей ее в холодных руках Лэйн.