Часть 4 Хороший старт.

Я сидел в комнате и ждал. У меня взяли мазок с рта и немного крови, потом приходили ещё беловолосые синеглазые люди. Меня, кажется, приняли за родственника — цифры 69% на их устройстве говорили об этом красноречивее любых слов. Вокруг меня постоянно суетились люди. Я отозвал броню — остался в порванном комбинезоне и растянулся на койке, что стояла в центре этой стерильной комнаты. Изолятор. Меня держат тут уже почти неделю. Кормят три раза в день, раз в день выводят на прогулку — с тремя вооружёнными охранниками. Синеглазые приходят всё чаще. Я стал понемногу различать их речь. Вайс Шни. Винтер Шни. Жак Шни. И какой-то пацан — Вайтли. Они представились. Татуировка на моём запястье — серийный номер — почему-то сильно взбесила Винтер и Жака. Увидев её, они начали ругаться. Не на меня — между собой. И на кого-то, с кем связались через их странные коммуникаторы. Позже меня перевели в особняк. Всё белое. Аж в глазах рябит. Выдали одежду, поселили в большой комнате по соседству с девчонкой, похожей на Винтер. Кажется, её зовут Вайс. Она и Вайтли часто заходят. Как и репетитор, который учит меня языку, будто я ребёнок. Прошло почти два месяца. Я решил не рыпаться. Меня кормят, одевают, дают кров над головой. Зачем пока сопротивляться? Мир мне незнаком. А значит, и правила — тоже. Пов Винте и Жак Винтер сидела в тишине, её глаза блуждали по комнате, пытаясь осмыслить всё, что только что открылось перед ней. Младший брат, которого она никогда не знала. Номер на его руке, как клеймо, которое не оставляло сомнений в том, что его жизнь была чем-то гораздо более мрачным, чем она могла себе представить. Её взгляд снова остановился на нём — на брате. Он был тихим, растерянным, почти наивным в своей бесконечной простоте. Он не знал, что такое семья, не знал, что такое дом. Его глаза не видели в них родных. Он смотрел с любопытством, как на нечто чуждое и странное. Это было больно — видеть, что её родной брат, который должен был быть частью её жизни, оказался таким же чужим, как и все остальные. Тот серийный номер на его руке был самым страшным символом. Он был как след от прошлого, которое они не могли вернуть. Не только его жизнь, но и всё, что с ним связано, стало инструментом. Экспериментом. Машиной. Уничтожителем. Жак стоял рядом, его лицо искажала борьба между яростью и отчаянием. Он знал, что это его ответ на тот самый вопрос, который он сам себе задавал много лет. Интрижка, о которой он так отчаянно старался забыть. Время, когда чувства брали верх, и он, возможно, сам был виновен в создании этого кошмара. "Как... как мы могли не заметить?" — его голос был полон горечи, и, несмотря на всю его властность, он чувствовал себя уязвимым, как никогда. Понимание того, что его кровь и его семья стали частью этого ужаса, было невыносимым. Винтер сжала кулаки, пытаясь успокоить свою душевную бурю. Это было невыносимо. Она смотрела на этого мальчишку, на его пустой взгляд, на его молчание и заблуждения. Он не знал о своей семье, не знал о родных. Он не мог даже говорить с ними, не мог понять, кто они для него. "Он не знает, кто мы..." — Винтер произнесла это вслух, пытаясь понять, насколько она была бессильна перед этим. Он не помнил их, не знал их. Его собственное существование было забыто, как книга, которую закрыли и забыли. И вот ещё одна мысль, которая не покидала её. Он не обладал открытой аурой. Это было странно. Технологии, оружие, его сила — всё было как в фильмах о сверхсолдатах, но отсутствие ауры... как такое возможно? "Он не использует никакие технологии..." — Винтер вздохнула. Это ещё больше озадачивало её. Он мог уничтожать армии гриммов, но не умел пользоваться элементарными вещами, такими как свитки или устройства. Это значило только одно — всё было сделано для него, но он был отчуждён от самой сути этих технологий. Он был человеком, созданным для одной цели, но не человеком в полном смысле этого слова. Винтер взглянула на его тело, на следы экспериментов, которые, казалось, оставили неизгладимые метки. Он был не просто мальчиком. Он был оружием, и это оружие не знало, как быть человеком. Он был лишь частью чужой игры. "Кто он, на самом деле? И кто создал его?" — прошептала она, больше для себя, чем для кого-либо ещё. Ответов не было. Только больше вопросов. Жак, как будто услышал её мысли, повернулся к ней с выражением глубокого внутреннего конфликта. Его лицо было жестким, глаза, полные боли и отчаяния, сверкали яростью. "Я сделаю всё, чтобы узнать, кто стоит за этим..." — его голос был решителен, но в его словах была тень сомнения. Он знал, что его собственная вину в этом не исчезнет. И что бы они ни узнали о прошлом этого мальчика, его собственная ответственность была не меньше. Пов гг. Чего они все такие хмурые ходят и пялятся на меня с жалостью? Чёртов языковой барьер! Что они там накрутили у себя в голове?