3. Что остается

      Вторую неделю он жил в господском доме. Спал на постелях, не чувствуя их мягкости, ел вдоволь, не ощущая вкуса еды, в смятении ходил по зеркальным галереям и позолоченным залам. Все это принадлежало Гуинплену, нищему голодному ребенку, которого когда-то давно он впустил в свое убогое жилище. Жилище, на стенах которого этот ребенок прочел свое имя, чтобы обрести его пятнадцать лет спустя.       Урсус всегда избегал думать о том, был ли Гуинплен опальным принцем или лишним ртом в бедной семье, проданным на потеху публике. А все же оказался английским лордом. Истина бывает и проще, и невероятнее предположений. Как получилось, что уличный шут вдруг обрел наследство и семью? Перемены в его жизни ошеломляли. Теперь у него была — в самых скромных выражениях — крыша над головой, штат прислуги, придворные лекари и лучшие средства и… лорд Дэвид.       Для Урсуса они оба оказались словно волшебные перевертыши. И перед ним был Том-Джим-Джек? Нет. Кто же? Лорд Дерри-Мойр. Гуинплен — нет, барон Кленчарли.       И — братья.       Все это не укладывалось в голове.       — Можешь ты в это поверить? — спрашивал он Гомо. — Кукушонок, подкинутый в нашу нору, этот разбойник — барон.       Оказывается, все это время он был домашним врачом, учителем и опекуном — кого? Лорда Кленчарли.       Можно ли было такое предположить? Ребенок, которому он отдавал последнее, который скитался по дорогам как жалкий бродяга, оказался владельцем несметных богатств. Пока они ютились в Таринзофилде, мальчишке всего-то и надо было — перейти мост и оказаться в родовом гнезде.       — Не такая уж и редкая история. Разве не воспитывали пастухи царских сыновей? Разве не вскормила волчица основателей Рима? Мы с тобой еще войдем в историю, Гомо. Я напишу по этому случаю славную пьесу. — Урсус резко замолчал. — Так и знай, ее поставят при королевском дворе, — сдавленно закончил он.       Подхваченный водоворотом событий, над которыми он не имел власти, Урсус растерялся. Сначала потрясение от ареста Гуинплена, затем подозрения в его смерти и утверждение в этом, изгнание из Саутворка и неожиданное возвращение Гуинплена, гибель Деи и его попытка покончить с собой… а теперь снова на грани жизни и смерти. Быть может, так выглядел ад? Потерять одно дитя и безутешно находить на смертном одре другое. Урсус не знал, как относиться к Гуинплену. Радоваться его возвращению, злиться на его безумный порыв, бояться, потому что сейчас над ним снова нависла смертельная опасность?       Гуинплен находился в беспамятстве и мучился лихорадкой с тех самых пор, как лорд Дэвид спас его и перевез в новый дом. Жар то спадал, то поднимался вновь. Его трясло в ознобе, он бесконечно мерз, тогда его обкладывали грелками и денно и нощно топили камины. Потом неожиданно наступала горячка. Во сне он сбрасывал с себя одеяла и потел так, что они не успевали переодевать его в сухое белье и обтирать прохладной тканью.       Урсус употребил известные ему рецепты и снадобья (лорд Дэвид не возражал, он был готов допустить любое средство), но ни эликсиры, ни примочки, ни благовония — ничто не могло привести Гуинплена в чувство. Раз или два он открывал глаза, но взгляд его оставался пугающе неподвижен, он бормотал что-то, отталкивал руку Урсуса, который безнадежно пытался влить в него ложку лекарства или горячей пищи, и вновь проваливался в болезненный лихорадочный сон.       — И что нам делать? Давным-давно я уже был домашним врачом у одного лорда. Чем нынешний хуже? Правда, теперь нельзя исцелять страждущих без особого позволения. Если пациент выживет, повесят. Умрет — тоже повесят. А если он умрет, так какое мне дело? Избавим господ от утруждений. Я и сам прежде приведу приговор в исполнение.       Гомо тихо скулил в ответ. Он был бессловесным зверем, но многое понимал. Только его звериным ушам Урсус и поверял всегда свои тревоги и печали.       Дея покоилась теперь на приходском кладбище: в белом платье, какое было на ней при жизни, и убранная цветами, каких никогда при жизни не видела. Обо всем позаботился лорд Дэвид. И хотя Дея не принадлежала к лону церкви, Урсус не стал возражать. Ему хотелось верить, что Дея обрела покой. Она не мыслила своей жизни без Гуинплена. С тех пор как он подобрал ее умирающей крохой, его сердце билось за них обоих. И Дея сдалась, когда его у нее отобрали.       Урсус не сомневался, что смерть Гуинплена убьет и его самого на месте. Он совершал редкие вылазки в город. Возвращаясь в Генкервилл-Хауз, он каждый раз боялся перешагнуть порог и услышать горестные слова.       Урсус ничего не знал о произошедшем с Гуинпленом за два дня его отсутствия и опасался расспрашивать. Лорд Дэвид был вежлив. Добр, хотя бы потому что дал ему кров и велел ни в чем не отказывать, однако держался в стороне и ни о чем не распространялся. Он оказался не простым моряком, а контр-адмиралом и сказал только: ваш Гуинплен — Фермен Кленчарли, барон, по праву рождения пэр Англии.       Урсус не знал также, что все здесь до недавнего времени принадлежало герцогине Джозиане. Он считал лорда Дэвида истинным хозяином. И действительно: Дэвид, и ранее пользовавшийся известными свободами в отношении имущества Кленчарли, под предлогом близости к новому пэру ныне и вовсе захватил в особняке власть. Он привык командовать, и домашняя прислуга благоговейно подчинялась ему. Лорд Дэвид был строг: меньше всего ему нужны были новые слухи и разговоры. Всем заправлял его слуга Блэкли. Этот человек, бывший прежде его надежным ординарцем на море, а после ставший верноподданным и на суше, занял фактически пост мажордома, оттеснив прочих. Немногим старше своего господина, закоренелый холостяк, он заслужил уважение Дэвида и был из тех образцовых и преданных слуг, что могли позволить себе пожурить хозяина и высказать при нем свое мнение. Урсуса Блэкли величал не иначе как «господин Урсус» и раскланивался с ним при встрече. Ему было велено исполнять любую просьбу и обеспечивать все необходимое для здоровья молодого лорда. Урсус, неизменно кланяясь и благодаря в ответ, однако не заводил с ним никаких разговоров.       Пусть Урсус и не спрашивал, но умел хорошо слушать, а слуги, конечно, не могли шептаться ни о чем другом, кроме двух братьев. Из обрывков этих разговоров Урсус постепенно узнал, что у них был один отец, но разные матери, что лорд Дэвид занимал видное место при дворе и недавно получил новый чин и что переполошил весь город своими дуэлями. Самого Урсуса тоже никто ни о чем не спрашивал (видно, Дэвид запретил это), но слуги неизменно его провожали жадными взглядами. Многие из них видели «Человека, который смеется» и признать в нем своего нового хозяина — вот это была пища для разговоров. Но Урсус никогда не поддерживал сплетен, а то, что хозяин этот лежал при смерти и судьба его была так же неясна, как участь Урсуса, не способствовало его разговорчивости.       Генкервилл-Хауз был огромен и в другой ситуации показался бы Урсусу прекрасным, но сейчас эти стены давили на него. Пустые огромные холлы и коридоры, потайные лестницы, комнаты, застланные коврами, были будто созданы для того, чтобы незаметно переходить из одной части дома в другую и перемещаться бесшумно, словно плывя над полом. Урсусу разрешено было выбрать себе любую комнату, а он предпочел мансарду под самой крышей. Там пахло толчеными травами, раздобытыми в городе, и стоял пар от бурлившей реторты. Казалось, Урсус был совершенно безразличен к окружающему и происходившему вокруг него. Он закрывался в одиночестве своей каморки, как ранее захлопывал створки «Зеленого ящика» после представления.

***

      В комнаты, отведенные Гуинплену, допускалось лишь несколько человек. Весь вечер Урсус провел подле него за чтением одних и тех же пассажей из известных ему трактатов о медицине. Горячка Гуинплена беспокоила его все больше. Вяло текущая болезнь высасывала из него все силы, не было ни кризиса, ни признаков улучшений. Урсус рассеянно опустил руку, чтобы погладить обычно лежавшего под креслом Гомо, но пальцы его наткнулись на пустоту. По неизвестной причине, лорд Дэвид не возражал против присутствия в доме Гомо, и вечерами волку разрешено было свободно бродить по покоям. Но Урсус боялся оставлять его без присмотра, слишком свежи были угрозы изничтожить зверя. Кажется, еще мгновение назад волк находился рядом, но стоило отвлечься, и он куда-то подевался. Необходимо было его найти. Урсус вышел в коридор и с удивлением отметил, что из комнаты напротив пробивался свет. Он, впрочем, хорошо знал, кого там застанет. В малой гостиной Лорд Дэвид сидел у камина вполоборота к двери, неподвижным взглядом уставившись на пламя. Урсус задержался на мгновение, наблюдая за ним.       Том-Джим-Джек, защищавший Гуинплена, лорд Дэвид, заботившийся о лорде Кленчарли… Урсус восторгался этим человеком в Тедкастерской гостинице, но тогда он считал его выходцем из низов, бывшем на одном уровне с ними. Сейчас он не знал, что и думать. Лорд Дэвид проявлял все те же качества, но был уже недосягаем.       Невольно он пытался найти в их чертах сходство. Невозможно сказать, как выглядел Гуинплен и был ли он лицом когда-то похож на брата, но поставь их рядом, и они оказались бы одного роста и сложения.       Какая же семейная беда их разлучила?       Урсус смутно припоминал историю лорда Линнея. После возвращения короля на трон он оказался в изгнании и был лишен всего имущества. Подумать только, приговор ему был записан на стенах фургона, который все эти годы служил им домом.       Так какое же преступление совершил этот человек? Почему один его сын благоденствовал при дворе, а другой оказался обезображен и брошен? Урсус терялся в догадках. Возможно, это было не его дело. Иногда он думал: может, мне лучше и не знать об этом?       По-прежнему не замечая его присутствия, Дэвид подался вперед к огню и задумчиво опустил подбородок на переплетенные пальцы.       — Может, я был к нему слишком жесток? — пробормотал он вполголоса.       Урсус невольно задержал дыхание, когда до его слуха долетело нечто, не предназначавшееся для чужих ушей. Ему захотелось не то в смущении уйти, не то… заговорить.       Урсус многое видел, хотя это и оставалось за гранью его понимания. Он видел не холодность лорда, а нечто затаенное в его глазах, подавленность и горечь, боль, природу которой Урсус не совсем понимал. Ему вспоминалась та злосчастная шхуна, и помертвевшее от страха лицо Дэвида, и то, как он тряс Гуинплена за плечи и повторял: «Дыши, дыши, дыши». Урсус смотрел на лорда Дэвида сейчас и думал, что он никогда не видел его — человека вообще — таким отчаявшимся, как в ту ночь, когда тот вытащил из воды своего бездыханного брата. Если бы Дэвид прочел мысли Урсуса, он бы с ним согласился. Но еще больше он был повержен сейчас — неизвестностью.       В этот момент Гомо протиснулся мимо Урсуса в комнату, раскрыв его присутствие. Лорд Дэвид поднял голову и посмотрел на него с немым вопросом в глазах. Урсус покачал головой. Изменений не было. Он ухватил Гомо за загривок и уже собрался увести, когда лорд Дэвид обратился к нему:       — Мне не дает покоя один вопрос…       — Да, милорд?       Дэвид махнул рукой, подзывая его ближе.       — Почему вы собирались уехать из Лондона?       — Нам приказал судебный пристав.       — А как же… — Дэвид запнулся. — Только вы вдвоем?       — Мы и остались вдвоем с Деей. Гуинплен был арестован. Нам сказали, что он умер.       — Кто сказал?       Урсус описал ему человека, явившегося словно злой дух в Тедкастерскую гостиницу и сметшего ее как ураган.       — Баркильфедро, — процедил Дэвид. — Дьявол. Мог бы догадаться.       — Он приказал всех выставить.       — Да, знаю. Я был там. Я полагаю, потому и не найдя вас, он едва не бросился с набережной. На шхуне ему это удалось.       Урсус вглядывался в его лицо, пользуясь тем, что лорд Дэвид смотрит в сторону. Ему так и хотелось спросить: а у него были причины наложить на себя руки? У него, только что обретшего наследство и весь мир? Что заставило его тут же отчаяться, а не употребить свою власть на то, чтобы разыскать их с Деей? И если Дэвид прекрасно осведомлен о ситуации… где был он сам? И почему они таким роковым образом разминулись?       Но прежде спросил сам Дэвид:       — И вы поверили известиям о его смерти? Почему?       — За ним явился судебный пристав. Увел в Саутворкскую тюрьму. Я проследил за ними и собственными глазами видел, как после из застенков выносили чье-то тело.       — Вот как…       — А когда явился тот человек, у меня не осталось сомнений в том, что Гуинплен умер.       — В каком-то смысле так и было, — пробормотал Дэвид.       Он опустил голову, задумавшись о чем-то и, кажется, больше не обращая на него внимания. Помедлив, Урсус все же решился спросить:       — Но зачем понадобилось уводить его в тюрьму?       — Чтобы преступник, известный как Хардкванон, последний из шайки компрачикосов, засвидетельствовал, что это и есть Фермен Кленчарли.       — Кошмарное недоразумение…       — Да. Жутко это, должно быть, выглядело. Но никто не мог прежде этого признания раскрыть всех обстоятельств дела. — Дэвид удивленно поднял брови. — Так вы совсем ничего не знаете? Он ничего не успел рассказать?       — Нет. Только твердил, что он пэр Англии. Я решил, что он тронулся умом.       Дэвид улыбнулся.       — Да, он всем нам сказал то же самое, и мы подумали также. — Он поднялся. — Идемте со мной.       Он провел его в свой кабинет на другой половине дома, взял со стола дорожный портфель, в котором хранил все имевшие отношения к делу документы, и протянул Урсусу копию письма-признания.       — Это письмо, обнаружили в запечатанной фляге, вынесенной на английский берег несколько месяцев назад. Читайте.       Взгляд Дэвида упал на записную книжку, найденную им на парапете набережной. Он повертел ее в руках и переложил в карман. Терпеливо ожидая, пока Урсус закончит чтение, он принялся переставлять с места на места вещи на столе. Все эти безделушки — кому они принадлежали прежде, его отцу? Дэвид никогда не задавался этим вопросом. Считал ли он это подсознательно всегда своим или напротив не помышлял о наследстве?..       — Что же было дальше? — спросил Урсус, плохо владея собственным голосом.       — Дальше? Письмо попало к королеве. Ее величество посчитала высшим благом восстановить лорда в его правах. Все это происходило за нашими спинами, не думайте. Мы с герцогиней ни о чем не подозревали.       Урсус вздрогнул. При упоминании герцогини ему вспомнилась та странная история на представлении и незнакомка, окруженная сиянием и оставлявшая за собой золотые монеты.       — Вы говорите про ту герцогиню, что однажды посетила «Зеленый ящик»?       — Вы ее запомнили? Ну конечно. — Дэвид усмехнулся. — Да, это герцогиня Джозиана. Обещанная в жены мне. А точнее, наследнику пэрства Кленчарли. Теперь она его невеста.       Урсус ошарашенно посмотрел на него.       — Гуинплен знает об этом?       Дэвид улыбнулся каким-то своим мыслям.       — Полагаю, что да. — Он убрал письмо обратно в портфель. — Вы что-нибудь знаете о его прошлом?       — До того, как он попал ко мне? Нет. Гуинплен никогда об этом не говорил. Ничего не помнил.       — А Дея? Она тоже ваш приемыш?       — Все так. Они появились в моей жизни в один вечер. Гуинплен нашел ее малюткой, замерзающей в снегу.       Дэвид перевел на него удивленный взгляд.       — Когда его бросили на берегу в Портленде?       — Да. Мать Деи осталась безымянной нищенкой. По крайней мере, мы всегда так думали. Теперь-то ни в чем нельзя быть уверенным, верно? Не знаю, почему мать бедняжки оказалась на улице в ночной час и в метель. Она умерла, погребенная в снегу, сжимая в руках свое полуживое дитя, но кроха еще дышала, когда Гуинплену случилось брести мимо. Он просто взял ее на руки и пронес десятки миль до Уэймута, хотя сам едва передвигал ноги.       — Сколько ему было? Десять?       Урсус кивнул. Дэвид почувствовал, как что-то скребет его изнутри. Он скрестил руки на груди.       — Расскажите, — попросил он.