Часть 1

      Когда все пошло наперекосяк? Стало настолько неправильным и безвыходным? Гриф затрудняется ответить. Может, когда в отчаянной погоне за призрачной надеждой, он самовольно покинул Ягуарис, хотя этот период жизни по сей день остаётся блеклым пятном в его воспоминаниях. Может, когда в разрез своим предубеждениям впервые за долгое время доверился, пожал руку совершенно ранее незнакомому человеку, глупо веря, что этот шаг лишь ради мести, и он не совершит ту же ошибку дважды - не привяжется. Может когда они вдребезги разбили камень Джовения, обрекая всех на страшное проклятие. Или когда холодное острие меча, принадлежащее его лучшему другу надменому, не ведающему о добродетели богу, вдруг безжалостно рассекло его грудную клетку? Он не надеялся, что вновь откроет глаза. И он не был уверен, а хочет ли. Но он выжил. И это означало столкнуться с последствиями. Взять на себя ответственность за мир, погруженый в хаос, и гибель не только невинных людей, но и тех, кого он считал семьёй, пускай они не были связаны кровью. Выжить означало предстать лицом к лицу с фактом, что смерть все ещё дышит ему в спину, следует за ним по пятам, не оставляя ни на секунду. Он не хочет умирать. Гриф осознает это лишь спустя несколько дней после пробуждения. Сидя на краю башни, где холодный воздух не устаёт путать его рыжие потускневшие волосы, Гриф не может вздохнуть без боли. Усталость гудит в его костях, мигрень путает мысли, и он старается не замечать, как грудь болезненно сжимается, выбивая из лёгких воздух, а внутренности скручиваются в хаотичный клубок. Он это чувствовал. Его время подходило к концу, а он не был готов. Он ведь столько раз смеялся смерти в лицо, оставлял её в дураках. Гриф вырос среди смерти, и на данный момент они с ней практически друзья. И всегда, словно в извращенной и нездоровой игре в кошки-мышки, ему удавалось ускользнуть. Выживание любой ценой было будто вшито в его суть. Так почему же сейчас смерть - та, кто торжествует? Рука об руку с болью приходит страх. Животный ужас охватывает его, как никогда раньше, скручивается в животе и проникает в разум, и Грифу стыдно в этом признаться, стыдно ставить под удар свой почётный титул самого храброго из Легендарных. Он не хочет умирать. Однако осколок меча неумолимо приближается к сердцу, ещё немного - и наверняка его коснётся. Лекари смиренно качают головами, говорят, что они не в силах его извлечь. Кел настаивает, что это не так, и Гриф вздрагивает от того, насколько разбитым выглядит его брат. Два года он провел дома. Исследования занимали все время и отгоняли дурные мысли, а новый каций подарил силу, стал символом крохотного шанса на то, что совсем скоро Гриф сможет бросить вызов богу. Но даже он не помогал по вечерам, когда боль становилась до ужаса мучительной. Когда в поле зрения начинали танцевать звезды, а мир вокруг расплывался от головокружения и невольно текущих слёз. Руки царапали растянувшийся на груди шрам в неконтролируемом рвении добраться до столь ненавистного куска металла, обрекшего его на мучительное существование, и только утешительное присутствие брата разбавляло эту невыносимую агонию. Хуже были только кошмары, преследующие его, как бешеные гончаи, каждую ночь. В них вновь и вновь он переживал тот злосчастный день заново. Вновь и вновь Анафос, улыбаясь так язвительно и ядовито, раздирал его плоть, и Кела рядом уже не было. Не было никого, кто мог бы защитить. Гриф оказывался наедине со своими страхами, беспомощный, слабый. Он просыпался в немом крике, грудь неприятно саднило, а перед глазами все ещё стояла та ужасная картина, от которой хотелось блевать. Всё залито кровью. Его кровью и кровью Легендарных. Столько алой жидкости ему доводилось видеть лишь на Арене. Тогда это было предзменованием чей-то гибели. Джедина, Шайми, Рацио - они все выглядели мёртвыми, а Анафос лишь с презрением взирал на них, и ни Гриф, ни его каций не могли погасить бушующую, словно тайфун, внутри ягуарца ярость. Почти сразу же Гриф бросил попытки снова заснуть. Два года он провел дома, прежде чем вернуться. ***      Песня цикад эхом разносится в ночи, отдаваясь в ушах. Напряжение от схватки заставляет его задыхаться, а его прежде плавные движения с каждым разом замедляются. Он уклоняется от быстрых кулаков своей подруги, после пытается нанести свой удар, но в глазах на мгновение двоится, а сердце делает странное сальто в груди, будто орган на секунду замедлился, прежде чем забиться быстрее. Его атаку с лёгкостью избегают, а его самого клонит в сторону. Тенебрис воспринимает это за сигнал и пытается вывести его из равновесия подножкой. Гриф едва не спотыкается о собственный хвост, когда его попытка увернуться оборачивается неудачей, и следующее, что он осознает - это грубое падение на землю и острие лезвия в сантиметре от его горла. По нервам будто проходит электричество, окружение сереет по бокам. Улыбка Тенебрис поддразнивающая, не лишённая почти детской радости от победы. — В чём дело, Грифенфер? Уже устал? - она хихикает, аккуратно вкладывая клинок в ножны. — Ха-ха, очень смешно, - он криво улыбается, по телу пробегают мурашки от упоминания его старого имени. Зрение возвращается в норму только тогда, когда Тенебрис протягивает ему руку в немом предложении помочь подняться. Если она и видит, что его ноги неустойчивы, а дыхание слишком тяжёлое для столь непродолжительной борьбы, то она решает промолчать. Он начинает разминать спину и плечи и мельком замечает, как Тенебрис смотрит на него с приподнятой бровью. — В последнее время ты проигрываешь все чаще и чаще, - это не шутка, просто наблюдение. — Я заметил, что ягуарцы и лето не предназначены друг для друга, - он лишь пожимает плечами, стараясь вложить как можно больше равнодушия в свои слова, и идёт вперёд, отгораживаясь от дальнейших возможных распросов со стороны темноволосой девушки. Придётся ли Грифу им рассказать? Как? Когда? Если его ноги внезапно подогнутся, не способные больше держать его вес, и он рухнет, как мешок, набитый камнями, безвольный, потерявший все 5 чувств, как он это объяснит? Гриф старается выбросить всё это из головы, забыть о своём слабеющем теле. Он не хочет умирать. Как бы они отреагировали? Какие бы эмоции отразились на их лицах? Гнев? Страх? Жалость? Один за другим вопросы вспыхивают, как гром посреди ясного неба. Рацио, наверное, воспринял бы это спокойно, верно? Он один из самых рассудительных людей, которых он знает. Грифу будет не хватать его стряпни. Джедина.. Грифу сложно спрогнозировать её поведение. Потеря Данаэля слишком сильно ударила по ней, изменила до неузнаваемости. Будто она разбилась, как стекло, на тысячу осколков, а после собралась воедино. Он не смеет думать, что станет с принцессой, если он ей расскажет. Тенебрис, вероятно, будет слегка опечалена. Они знакомы недолго, но Гриф уже стал относиться к ней, как к члену семьи. И их спарринги помогают ему выпустить пар, на время отвлечься от переживаний, хотя раздражение к самому себе не перестаёт расти с каждым проигранным боем. А Шайми.. Гриф не хочет даже представлять. При всем своём нежелании, правде он бы предпочёл смерть. Он причинил эльфийке так много боли, что его собственная по сравнению с её - порез от бумаги. Сказал слишком много лишнего, отдалился чересчур далеко. Она может накричать на него, назвать идиотом, может перестать разговаривать с ним или колотить, что есть мочи, пока вся кожа не расцветет в пурпурных синяках. Гриф будет рад, если это произойдёт. Это будет значить, что она слишком зла, чтобы горевать. Что после его смерти, она сможет продолжать двигаться дальше без сожалений. Без него. Но в глубине души Гриф отдал бы все, что угодно, лишь бы сейчас все было как раньше. Лишь бы снова почувствовать тепло от её прикосновений, ощутить её дыхание на своих губах. Лишь бы она снова позвала его по имени голосом без печали, наполненым только смущением и смехом от его бесстыдных шуток и заигрываний. Лишь бы она снова залилась краской, когда он позволял себе держать её руку в своей на секунду дольше, чем следовало, или когда он лежал на её коленях в минуту слабости и уязвимости. Лишь бы она снова ругала его за безрассудство и храбро рвалась в бой, когда кто-то причинял ему вред. Лишь бы снова заключить её в самые крепкие и страстные объятия, на которые он был способен и вдохнуть родной запах. Лишь бы снова заглянуть в самые глубокие и прекрасные глаза во всей Алисии и никогда больше не отрывать взгляда. Неважно, что теперь они покрыты белой дымкой. Лишь бы снова очутиться в ту ночь у костра. Когда они могли позволить себе небольшую передышку перед неминуемой бурей. Когда белые волосы не пугали, а наоборот очаровывали. Когда Гриф был готов остаться с ней до самого конца, когда сказал, что без Шайми у него больше не будет причин жить. И он не врал ни на секунду. К горлу подкатывает тошнота и Гриф не может сдержать вырывающийся кашель. Привкус железа появляется во рту, скользит по языку, но он упрямо сглатывает. И просто надеется, что все достаточно заняты своими делами, чтобы заметить что-то неладное. Он знает, что его высокая переносимость боли - единственное, что позволяет держать в секрете сокровенную тайну. Но как долго ещё он сможет продержаться? Врачи Ягуариса сказали «не больше года», но границы у этого срока расплывчаты. Он может умереть через год. Может упасть замертво уже завтра. Он не хочет умирать. Но если это его судьба, от которой не скрыться, как бы быстро он не бежал, то он, по крайней мере, чтобы окончательно послать смерть к черту, может упасть с улыбкой на губах. Как он всегда делал до этого, не так ли? — Ты в порядке, Гриф? - Рацио появляется рядом, резко отрывая его от размышлений, кладёт сильную мазолистую руку на плечо и бросает на него обеспокоенный взгляд, а Гриф лишь кивает. Мир на мгновение темнеет, прежде чем краски возвращаются. Луна светит, будто насмехаясь над иллюзией, которую он пытается создать, а фальшивая гримаса украшает лицо. Он начинает отчитывать секунды до начала конца. — В полном порядке. Он всегда был ужасным лжецом.