Крысобой (пролог)

Пока боги не внемлят молитвам, Сластью мук упиваясь сполна, Пока феи, что пляшут могилам, Льют вино и блудят допьяна; Пока демоны ужасы сеют, Не страшась грозной кары лица, Мы же, смертные, слёзы лелеем, Проклиная их всех без конца. Блэймунд Сказитель “Песнь о Горечи”       Возможно, лучше было бы сбежать или просто умереть пытаясь. Подохнуть, ползая на брюхе, как пойманная в ловушку крыса. Как раздавленный таракан. Многие бы с лёгкостью согласились оборвать её странную уродливую жизнь, некоторые бы сделали это с удовольствием. У неё было без числа возможностей сделать ноги, но она не воспользовалась ни одной. Что же держало её здесь? Доброта двоих? Перекрывала ли эта доброта всю гадость такого существования? Вряд ли. Они не могли и не хотели защищать её от этой мерзости, от боли и страданий. Не то чтобы у неё было какое-то право требовать от них защиты. Так почему же она оставалась? Возможно, потому что красивее места во всём свете было не сыскать. Потому что это дом.       Оса сидела у обрыва, вслушиваясь в ритмичные звуки прибоя. Волны уходили назад, а мгновения спустя возвращались и с неукротимой силой хлестали скалы вновь и вновь. Ей казалось, что они вот-вот пробьют свою каменную стену. Устремив усталый взгляд на горизонт, где небо встречало море, она ждала рассвета. Начинало медленно светать, и ждать ей оставалось недолго.       Когда откуда-то из кроны деревьев донеслась первая утренняя трель птицы, левый уголок её губ слегка поднялся вверх. Но только левый. Правая часть лица не слушалась Осу уже много лет. Иногда, в одиночестве, она касалась правого виска, где могла ощутить кончики собственных пальцев, проводя ими вниз до ямки под глазом. Этот глаз плохо видел, особенно, когда было светло. Когда-то давно, когда… больнояркоявсёсделаюненадоненадоненадо       Оса набрала воздуха в лёгкие и с силой выдохнула, успокоив прерывистое дыхание. Тогда она думала, что правый глаз ослеп навсегда, но, оказалось, в тёмное время суток он видел почти так же хорошо, как и левый. Наверное. По крайней мере, он не мешал Осе выполнять указания.       Под глазом она уже могла прощупать выступающую ткань шрама. Напоминание о заклинании, которое раскалённой иглой прошило ей щёку и лучами проникло вглубь, прожигая ткани. Оса осталась жива лишь чудом. Сейчас шрам уже почти не причинял боли. И только в жаркие дни, когда солнце согревало кожу, она могла поклясться, что лучи старой раны пульсировали глубоко внутри. Возможно, это были лишь её домыслы. Однако нельзя было исключать и того, что шрам действительно реагировал на солнце, как растение, тянущее свои листья и ветви к свету. Оса не любила это сравнение, оно пускало по коже неприятную дрожь. Думать о шраме, как о чём-то живом было неприятно. Будто это был скользкий морской слизень, свернувшийся глубоко под кожей и изредка шевелящийся в ответ на то, что происходит снаружи.       От глаза, пересекая нос, шрам тянулся к левой щеке, и тут она могла прощупать границу, где поражённая ткань уже обретала чувствительность. От носа к правой щеке. Это были странные ощущения. Она чувствовала где-то растянутую, где-то бугристую ткань и части здоровой кожи, но лицо не ощущало ничего. И, наконец, от щеки до губ, где толстый луч шрама пересекал её рот до подбородка. Каждый раз, когда она говорила, правый уголок рта отказывался повиноваться. Картавость вызывала множество насмешек от солдат и других воспитанников, а со стороны жрецов - ругань. Оса долго самостоятельно училась заново выговаривать слова, и даже преуспела, но правая часть губ всё равно мёртвым грузом висела на концах каждой фразы.       Края облаков загорелись огненно-жёлтым, а небо начало быстрее возвращаться к привычным синим оттенкам. Скоро ей нужно будет возвращаться в пещеры. К тому же, возможность прогреть изуродованную щёку под солнцем Осу ни капли не радовала.       Когда Оса впервые с помощью Стрекозы сняла с головы перевязку и посмотрелась в зеркало, ей показалось, что к лицу прикрепился жвалами и крючьями какой-то странный морской паразит. Раскинулся во все стороны щупальцами и слился с кожей. Этого с лихвой хватило, чтобы больше никогда не встречаться взглядом с собственным отражением. Позже выяснилось, что ни ей одной шрам напоминал жуткого неземного червя. Сначала одна, а потом и все остальные девочки, которых готовили стать бабочками (а одной из них до своей уродливой раны должна была стать и Оса) подхватили сходство. А после и все другие воспитанники. Как они дразнили её! Снова и снова подсовывали одно единственное злосчастное зеркало, держали над лужами и речной гладью за волосы. Шептали издевательства, склонившись над её тюфяком, пока она не засыпала, прижав руки к ушам от ярости и бессилия.       Сначала, не ожидая насмешек от девочек и мальчиков, которые были ей сёстрами и друзьями, она плакала. После до крови дралась и с теми, и другими, словно зверь, кидаясь на обидчиков и получая удары в ответ. Драки привели её только к наказаниям. А после того, как солдаты пропустили её через строй, стегая прутьями, на драки у неё больше не хватало духу.       Увидев, наконец, краешек солнца, расплавленной медузой поднявшийся на поверхность моря, Оса встала на ноги. Со стороны леса уже можно было различить множество звуков. Пение птиц, жужжание и стрекот. На одном из деревьев, на освещённой части коры, сгрудились жуки-солдаты. Они с детства нравились ей из-за яркого цвета, и потому что часто держались большими группами. Вместе им наверное было не так страшно в этом большом мире. Знают ли они, как плохо быть одной? Сейчас одна такая группа недалеко поедала останки какой-то большой гусеницы. Как им удаётся победить врага с такой разницей в размерах?       Повернувшись к солнцу спиной, чтобы направиться обратно, Оса увидела краем глаза еле заметное движение. “Вы за тем деревом,” негромко сказала она, терпеливо ожидая, пока Богомол выйдет из укрытия.       И действительно, через мгновение из-за одного из согнувшихся в причудливой форме деревьев вышел невысокий мужчина. Хоть Оса и заметила его, но дерево угадала неправильно. “Что сказать, я слишком хороший учитель,” произнёс он с сильно-заметным акцентом и широко улыбнулся.       Богомол был родом далеко отсюда. Его выдавала непривычная для этого края одежда, состоявшая из рубашки без рукавов с широкими отворотами, один из которых накладывался на другой и застёгивался на груди на причудливые пуговицы; шёлкового пояса, обвязанного вокруг талии, и широких штанов. Необыкновенно длинные, иссиня-чёрные гладкие волосы, заплетённые в косу. И, наконец, черты лица: по-лисьи вытянутые глаза необычной формы. Богомол был гьялценцем, жителем туманных гор и дождливых долин королевства Небесной Вершины далеко на востоке континента.       Оса ответила ему привычной кривой улыбкой. Богомол действительно был хорошим учителем, хоть Оса и не знала о нём практически ничего, даже настоящего имени. Однако с того момента, когда она оказалась одной из воспитанниц “Улья”, он всегда был рядом, лишь изредка отлучаясь на подконтрольную людям часть Демилуне. Осе казалось, что за это время он ни капли не постарел. Тёмные проницательные глаза не растеряли своего блеска, движения - скорость и силу, а чёрные волосы так и не проредила седина. Единственным свидетельством долгих лет, проведённых в Тригерцогстве, стало хорошее владение среднеравнинным наречием. Если раньше обучение сводилось к иноземной ругани, толчкам и тычкам палкой в рёбра или голову, то сейчас Оса, как и более юные бойцы, могли рассчитывать на некоторое объяснение задачи до того, как Богомол переходил к практической части. В частности, к толчкам и тычкам палкой, щедро приправленным иноземной руганью. “Снова тут? Такие привычки помогают врагам готовить засады.” Богомол кивнул в сторону обрыва. “Вы знаете, я всегда внимательна.” “Как скажешь, но я пришёл сюда не просто так… тебя ждёт Настоятель.” “Хорошо,” её лицо еле заметно напряглось, приняв своё привычное почти каменное выражение.       Богомол протянул руку и ободряюще похлопал её по плечу. Однако даже от этого дружеского жеста Оса невольно вздрогнула и подняла на наставника виноватый взгляд. Тот либо не заметил её реакции, либо ничем не выдал своей наблюдательности. “Когда всё закончится, мы со Сколопендрой возьмём тебя с собой. Пошатаемся по герцогствам, потом заглянем в другие королевства. Может, даже на Север сходим, а? Слышал, там даже остались великаны.” “Когда всё закончится.” Эхом повторила Оса. Она не спешила обманываться верой в то, что когда-то сможет уйти.       Чем больше они истребляли нечисть, тем больше её появлялось вновь. Может она чего-то не знала? Было очевидно, что ничего не изменится, пока они не убьют одного из высших вампиров. Но разве их жалкого сборища хватит на такую вылазку? Одна группа напоролась на с одного из них лишь однажды, по глупой случайности. Эта случайность унесла с собой троих. Двое полегли прямо в поле, а один умирал ещё целых два дня, рыдая кровавыми слезами. Его спутанные слова про страшное волшебство могли быть бредом, но строгие лица жрецов твердили иное. Ни один из них не взялся тратить молитв на расколотый череп. Закрыв глаза, Оса снова могла учуять тошнотворную смесь пряного запаха трав и умирающего тела. Возможно, на то, чтобы не отправлять их всех к вампирскому замку, была очень веская причина. “Тогда... я пойду. Нельзя заставлять Настоятеля ждать”. Мысленно собираясь с силами, Оса быстрым шагом направилась к пещерам.       Дорога была недолгой, но она и так достаточно замешкалась. В последнее время терпение было редкой добродетелью у жрецов. Нужно было поспешить, чтобы не навлечь на себя недовольство. Уверенно спускаясь по каменистым склонам, Оса без труда находила привычные ориентиры и тропы, которым следовала уже много лет.       Вскоре она вышла к небольшой реке Истиль. Отсюда до пещер, где обосновался “Улей”, было уже совсем близко. Оса шагала вдоль русла реки, изредка оглядываясь и пристально отслеживая каждое подозрительное движение или шум. Она старалась держаться поросли кустарников, чтобы ни вышедший к реке крестьянин, ни солдат на службе у вампиров не заметили её на противоположном берегу.       Без труда обнаружив знакомое узкое ответвление Истили, Оса свернула и направилась на восток к плоскогорьям, отделяющим полуостров и бухту от соседнего герцогства Вима. Чем ближе она подходила к “Улью”, тем сложнее ей было обуздать неизбежную тревогу, которую предвещало любое общение со жрецами. Обычно Оса старалась избегать их насколько это было возможно, но приказы она всё равно получала от Настоятеля. Поэтому, каждый раз превращая лицо в непроницаемую маску и унимая паническую дрожь, Оса проходила через одну и ту же пытку. Наверное, она уже должна была привыкнуть и успокоиться. Но как можно было видеть иссушенные постом и самобичеванием лица, стальной блеск символа и тусклый блеск глаз, костлявые, покрытые шрамами руки и не чувствовать перекрывающего горло удушья?       От крутящихся вокруг самоуспокоения мыслей её оторвала Сколопендра. Она сидела у ручья и до блеска начищала алебарду. Словно затылком почувствовав взгляд Осы, она обернулась.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Оса не ожидала приветствия, ведь Сколопендра не могла говорить. Она спокойно встретила странный пристальный взгляд ярко-жёлтых глаз.       Когда-то давно ей снились кошмары про Сколопендру. Оса подозревала, что все дети в “Улье” проходили через них. Однако даже сейчас, спустя пятнадцать лет после их первой встречи, Сколопендра всё равно завораживала её. Не исполинским ростом, возвышаясь на две, а то и на три головы выше любого солдата, не красноватой кожей, не костяными наростами на теле, и даже не второй парой рук. Оса восхищалась её гордостью и силой. Несмотря на похожие на проклёвывающиеся рога бугры на лбу и голове, Сколопендра всегда брила череп, словно выставляя их напоказ. Оса была уверена, что шёлковая ткань, прикрывающая нижнюю половину лица воительницы, была скорее привычкой или удобством, чем попыткой скрыть то, что служило Сколопендре ртом.       В некоторой степени Оса даже завидовала Сколопендре. Пока она сама терпела жизнь и пыталась раствориться в ней, прячась от отвращения и ненависти в свою сторону, Сколопендра, казалось, упивалась ими. Ни один солдат не позволял себе даже поднять глаза на её хищное лицо, которое искало лишь повод для насилия. По рассказам Богомола, когда они только пришли в бухту, жрецы не желали нанимать Сколопендру, невзирая на поставленное ими условие: либо брать их на службу вдвоём, либо не брать вовсе. Разногласие закончилось, когда Сколопендра сложила перед служителями тела двух вампиров, которых разорвала голыми руками. Жрецы с тех пор её тоже сторонились, лишь перешёптываясь, когда были уверены, что она не сможет их услышать. Но воительница и не желала слушать никого, кроме Богомола.       Поэтому вместо слов, Оса кивнула Сколопендре в знак приветствия. Та медленно по-змеиному повторила движение, не отводя взгляд от её лица. После этого Оса прошла ко входу в пещеры, а четырёхрукая наёмница продолжила свою монотонную работу.       Она даже коротко обрезала собственные волосы, чтобы не скрывать шрам и больше походить на Сколопендру. Но хоть обрейся она до щетины, Оса понимала, что ей никогда не стать похожей на немую наёмницу. Сколопендра была свободна. Она была человеком, как бы не мололи языком жрецы и воспитанники.       Дольше прятаться в мыслях не была смысла. Склонив голову и стараясь не встречаться глазами со стоящими в карауле солдатами, Оса проскользнула в пещеру. Уже у входа до её ушей донеслись голоса: должно быть жрецы обучали младших воспитанников. Она быстро прошла по знакомым туннелям и коридорам, надеясь никого не встретить по пути.       Пройдя мимо самой большой камеры в системе, Оса подтвердила свои догадки. На сваленной на пол пещеры куче тюфяков сидела группа детей разных возрастов. Их глаза были прикованы к стоящим перед ними трём жрецам. Оса не увидела среди них Настоятеля и поспешила пройти мимо. “И знайте, что вы отныне не грешные земные порождения, что предстают перед судом Всесправедливого Талакьяна только после смерти в грязи и агонии! Вы Талакьяновы пчёлы. Как бы не искушали вас тёмные нечистые силы, Великое Всесущее Око будет видеть вашу веру и предательство ваше! А если сослужить Талакьяну можно только жертвой, так умрите во имя его лучистого света! Смерть во имя Всевидящего! Смерть во имя Всесправедливого! Смерть во имя…”       Оса постепенно, сама не осознав как, остановилась. К заунывной проповеди присоединились дети, хором твердящие молитву. Их голоса были необычайно стройными, сливаясь в единую мелодию, обещающую верность и смерть. Верность и смерть. Верность. И. Смерть.       Оса хлопнула себя несколько раз по щеке, чтобы сбить замешательство. Правый глаз наполнился болью, но эта боль не могла быть настоящей. Рана затянулась уже давно, и она могла видеть правым глазом почти так же как и левым. Он болел только потому, что она увидела жрецов. Она просто выдумала себе эту боль. Нужно было успокоиться и найти Настоятеля. “Так ты тут. Я уж понадеялась, что сбросилась со скалы,” - донёсся мелодичный высокий голос.       Оса подняла голову и увидела Златокрылку. Она сама была виновата в том, что застыла в коридоре и наткнулась на неё. Златокрылка была старшей и самой искусной из бабочек. Достаточно искусной, чтобы заслужить собственное имя в честь бабочки златокрылки из-за роскошных тёмно-золотистых волос, волнами спадающих до середины спины. Она редко коротала дни в “Улье”, и, видимо, вернулась из своей деревни для доклада совсем недавно.       В ожидании встречи с Настоятелем, которая вгоняла её в нарастающую и с трудом сдерживаемую панику, и после тумана в голове, вызванном мантрой жрецов, Оса не могла долго притворяться, что слова Златокрылки её не ранят. Нужно было немедленно уйти от этого разговора.       Быстро пробормотав “мне нужно к Настоятелю”, Оса чуть ли не рысью пробежала мимо девушки, чудом не задев её плечом в узком туннеле. Несмотря на то, что она была старше Златокрылки и на полголовы выше ростом, Оса всегда чувствовала себя крошечной перед её красотой и её словами. “Ну, тогда беги. Может, хоть на этот раз сдохнешь. Тогда в этой дыре будет на одну вонючую тварь меньше.”       Оса пропустила обычное “напутствие” мимо ушей. Не видя знакомого с детства лица Златокрылки и её перекрытых отвращением зелёных глаз, слышать привычные жестокие слова было не так горько.       Оставалось самое ужасное: предстать перед Настоятелем и получить своё задание. Глубоко вдохнув, выдохнув и превратив лицо в каменную маску, Оса постучала в деревянную дверь. “Войди.”       Оса открыла дверь похолодевшими руками и на негнущихся ногах прошла в покои Настоятеля. Каждый раз она старалась не смотреть на убранство комнаты, и каждый раз чувствовала всё тот же ужас, что и впервые. В самой комнате не было ничего особенного: холодная в это время года жаровня, простой деревянный стол и стул. В углу виднелся выдолбленный из камня выступ у стены, служивший кроватью. Но для Осы эта комната была воплощением неугасающего уже долгие годы страха. Она упрямо смотрела в пол. Нужно было потерпеть. Совсем чуть-чуть.       Захлопнув за собой дверь, она быстро ушла в глубину туннелей, где находились углы воспитанников. Зайдя за угол, Оса тут же сняла с шеи удавку тяжёлого амулета. У неё ещё будет время надеть его у деревни. Она всё ещё чувствовала колебания воздуха над головой, где Настоятель читал свои молитвы. Её передёрнуло. Тут она снова остановилась на ходу. Как она могла забыть? Из-за паники, вызванной Настоятелем и неожиданной встречей со Златокрылкой, она даже не вспомнила про Скарабея.       Проходя в самую дальнюю часть пещер, Оса почувствовала укол вины. Она почти забыла. Или хотела забыть о нём? Возможно, в глубине души она, как и все остальные, ждала его смерти. Возможно, она ухаживала за Скарабеем только ради успокоения своей совести.       Было сложно сказать, что она услышала первым: стенания или удушающую вонь немытого тела и отходов. Оса присматривала за Скарабеем по собственной воле и без приказов, хоть Стрекоза и была готова подменить её в любой момент. Но каждый раз, заходя в его комнату, которая со стальной дверью и решёткой больше напоминала темницу, она не могла сдержать отвращения. Любой человек давно бы скончался от жизни в таких невыносимых условиях, но Скарабей продолжал жить. Как можно было жить так? Как возможно продолжать делать вдох за вдохом? “Ш-ш-ш. Это я.” Она тихим голосом успокоила стенания, а потом отперла дверь. Нужно было дать ему время узнать её прежде чем войти, ведь он очень плохо видел в темноте. Один раз, когда она по забывчивости этого не сделала, Скарабей чуть не свернул ей шею.       Стенания затихли, уступив место тяжёлому дыханию. Оса осторожно зашла в камеру, стараясь не дышать через нос. Смрад в небольшом помещении без окон был невыносимым. “Прости-прости. Я так перепугалась, что совсем забыла.” - Она медленно оглядела тёмную комнату. Скарабей сидел у её противоположного конца, занимая своим массивным телом почти всю стену. Если бы он встал в полный рост, то коснулся бы макушкой потолков. Массивные, толщиной с молодые деревца, руки обхватывали колени. Скарабей, тихо поскуливая, раскачивался из стороны в сторону.       Она вынесла смердящее ведро и принесла из кухни еду и воду, пройдясь по пещерам от входа до выхода несколько раз. Оса подозревала, что смерть была бы милосердием для Скарабея, но жрецы по непонятной ей причине решили оставить его в живых. Единственное, что она могла для него сделать - это постараться хоть как-то облегчить его муки.       Скарабей не приносил "Улью" никакой пользы. После того, как магия чудовищно раздула его тело, он потерял рассудок. Теперь он мог издавать лишь крики и стоны. Оса могла только догадываться, какую боль причиняет Скарабею каждое движение. Возможно, мешок на голове был чьей-то жестокой шуткой. Или, что более вероятно, кто-то всего лишь хотел приглушить бесконечные вопли. Жрецы не сказали им ни слова про Скарабея, но завязать язык солдатам было невозможно. Они все слышали, что это было простым "провалом". Скарабей никогда не станет собой.       Скарабей продолжал плакать, размазывая через грубую ткань слёзы по скрытому лицу, не обращая на неё внимания. Оса больше не могла тут находиться. Заперев дверь на ключ, она ушла к себе. Пора было на время забыться. ***       Её разбудили шаги. Поморщившись, она подняла затёкшее от неудобной позы тело и села, разминая руки. Вскоре занавеску отодвинула девушка. Она улыбнулась Осе. “Отдыхаешь? Я слышала, вы с Кузнечиком идёте в деревню на закате. Будь осторожнее, некоторые селяне окончательно отвернулись от света.”       Стрекоза была самой старшей из воспитанников, и самой красивой, хоть и мало кто из девушек готов был это признать. Лишь взглянув на её изящные, почти до оторопи симметричные черты лица и сияющие тёмно-зелёные глаза, можно было позабыть всё на свете.       Оса крепко любила Стрекозу. Старшая девушка была её вечным компаньоном. Даже после того, как все остальные воспитанники отвернулись от неё из-за шрама, Стрекоза осталась рядом. Она часто говорила, что шрам был “испытанием от Великого Ока” и “меткой Его любви”. Оса совсем так не считала, но не любила спорить со Стрекозой, особенно, когда речь заходила о вере. В такие минуты обычно тёплые зелёные глаза наполнялись странным холодным светом, а на щеках проступал лихорадочный румянец. Осе не хотелось видеть свою сестру такой.       Она вышла из “Улья”, щурясь после проведённого вдали от солнца дня. Свет всё ещё больно бил по глазам, но откладывать выход было нельзя. Солнце уже висело низко над землёй.       Когда она различила сквозь деревья покосившуюся бревенчатую изгородь деревни, горизонт уже был залит розовыми красками заката. Оглядевшись по сторонам, Оса не увидела ни Кузнечика, ни других воспитанников. Она не должна была быть тут одна, и ожидание начало напряжённо натягивать струны нервов. Оса отогнала тревожные мысли, направила всё внимание в привычное русло, и позволила знакомому щекочущему ощущению разлиться по конечностям. Она почувствовала, как её тело полегчало и оттолкнулась от земли с силой, с какой простым мышцам было не сравниться. Тонкие прутья хлестали её, но она никогда не придавала этому значения. Ухватившись за толстую ветвь дерева, она подтянулась и осмотрела на первый взгляд пустые деревенские улицы.       Все сидели по домам, явно ожидая гостей. Это было и хорошим, и плохим знаком. Очищение никогда не было ей по нраву. Какие бы грехи не совершали деревенские, они всё равно оставались людьми. Женщинами, детьми и стариками. Она думала, что когда-нибудь чувство вины и стыда прекратится. Возможно, ответ лежал в её вере. В таком случае, полагала Оса, с этим было ничего не поделать. Похоже, ненависть и страх отнюдь не лучшие таинства посвящения. И всё же, "гости" сильно затруднили бы очищение. Как знать, пожалуй, именно этого они и заслуживали.       Оса не была единственной среди воспитанников, кто мог использовать магию, и владела ею лишь на уровне слабых импульсов. Маг, который иногда посещал “Улей”, не был ни наёмником, ни волшебником с официальным разрешением графства. Он участвовал в воспитании истребителей вампиров исключительно из собственного любопытства. Тем не менее, жрецы ни капли не возражали, когда он отбирал воспитанников для своих "исследований". Так появился Скарабей, оставшийся единственным выжившим из пяти несчастных. Схожим образом выявили свою ничтожную склонность к магии и Оса с Пауком. У господина Серфа не было желания тратить время на долгие беседы и испытания. Он упростил их до слабого заклинания молнии, направленного в каждого из воспитанников, пока в некоторых, в теории, в качестве инстинкта самосохранения не пробудится “талант”.       В то время Оса пыталась остаться в живых, стараясь доказать свою пользу “Улью”. Она попросилась принять участие в опыте даже после Скарабея, даже после того, как маг сказал ей, не тая, что собирается делать. Если бы у Осы и была какая-то склонность к магии, она бы наверняка проявилась во время её первого “испытания”, поэтому маг не видел в ее участии смысла. Имея в последствии редкую возможность сравнить ощущения от двух разных заклинаний, Оса так и не могла определить, какое из них было болезненнее. Электричество наполняло болью каждую частичку её истерзанного тела, прожигая неугасимой мукой, у которой не было ни пика, ни края. И когда она начала терять сознание, она сумела оттолкнуть мага. Не трясущимися в судорогах руками и ногами, а изнутри. Этого едва хватило, чтобы сдвинуть его на полстопы. Но эта жалкая потуга, как и сноп искр, которые смог в тот день вызвать Паук, стали единственным результатом, которого смог добиться господин Серф. И этот результат закрепил право Осы на жизнь.       Несмотря на множество тренировок, этой магии едва хватало на то, чтобы передвигать собственное тело. Лишь на мгновение она могла толкнуть своё тело в нужном направлении.       Ей не пришлось долго вглядываться в темнеющие улицы, и вскоре она увидела чёрные на фоне сумеречного горизонта фигуры, направляющиеся в центр деревни. На пересечении дорог их встретил старик, который боязливо, держась на расстоянии, провёл их к самому большому дому. Их было слишком много. Она спустилась на землю.       Там её уже ждал невысокий юноша с изможденным лицом и немытыми светло-каштановыми волосами, такой же исхудалый, как и все остальные воспитанники. Кузнечик. Оса не ожидала от него приветствия. Она была даже рада тому, что Кузнечик старался не бросать в её сторону и случайного взгляда. "Солдаты?" - он бросил ей вопрос, даже не удосужившись развернуться. "Нет... кровопийцы. Около десяти." “Скорпион сейчас подойдёт.”       Оса нахмурилась. Настоятель не говорил, что их встретит Скорпион. Оса сторонилась всех взрослых воспитанников, кроме Стрекозы, но Скорпион вызывал у неё чувство особенного животного страха. Избегать его было сложнее чем других воспитанников: ведь сложно избегать тех, кто ищет встречи.       Ей и без того уже хватило общения, и она приготовилась перемахнуть через вбитые в землю колья, как только… “Ох, кто тут у нас? Даже не поприв...”       Услышав усмешку в хорошо знакомом голосе, Оса сосредоточила силу в ногах и мгновенно перепрыгнула через изгородь. Оказавшись на деревенской улице, она направилась к столпотворению на пересечении дорог, перебегая из тени в тень. Теперь можно было не думать ни про жрецов, ни про Златокрылку и Скорпиона. Для убийства чудовищ не нужно было продумывать слова или искать пути наименьшего сопротивления. Достаточно было полагаться на отточенные за годы движения и опыт.       Усилием воли отозвав вес, чтобы черепица не издала под ногами ни звука, она затаилась за скатом крыши. Старик что-то испуганно отвечал на угрозы вампиров и пытался робко спорить, но подслушивать их не входило в её заботы. Он был сам виноват, что служит им. Если бы он отдал свою верность "правильной стороне", ей бы не пришлось заниматься очищением.       Дождавшись, когда диалог достиг точки накала, она змеёй соскользнула вниз. Через мгновение два меча уже были по рукоять погребены у основания шеи одного из чудовищ. Оно издало неразборчивое шипение, а Оса уже оттолкнулась от мёртвого тела. Почувствовав в руках знакомое покалывание, она вытащила сталь из неподатливой плоти вампира.       Забрызганный чёрной маслянистой кровью старик попятился было к двери в ближайший дом, но его остановил режущий удар в спину. Оставив глубокую зияющую рану, Скорпион оттолкнул старика в сторону, даже не останавливаясь, чтобы добить. Яда на его клинке было достаточно даже для небольшого пореза. Со стариком уже всё было кончено. С деревней всё было кончено.       Тем временем Оса уже летучей тенью уворачивалась, рубила и пыталась вонзить зубы клинков в бледные твёрдые тела. Врагов было слишком много для троих, нужно было рассчитать силы. В толпе метающихся лезвий и тел, она замешкалась и тут же почувствовала, как на щиколотке смыкаются каменной хваткой цепкие пальцы. Потянув вниз, нежить со всей силы ударила её об землю. Если бы не ещё один слабый импульс, которым Оса едва успела смягчить падение, удар размозжил бы ей череп. В ушах звенело, но она встряхнула головой, силой воли сохраняя сознание. Помощи от “товарищей” ждать не следовало. Одной вонючей тварью меньше.       Оса яростно брыкалась, пытаясь высвободиться из хватки до того, как крючковатые клыки пронзят её плоть. Но её сапоги бились о вампирское тело, словно о камень. Она попыталась обрубить или хотя бы порезать вцепившуюся руку, но меч лишь соскользнул по кожаным перчаткам. Вампир, не выпуская ногу из хватки, пнул Осу в живот, с лёгкостью продавив стёганый доспех. Откашливаясь и судорожно вдыхая в горящие лёгкие воздух, она сорвала с шеи символ Талакьяна и бросила его в лицо нечисти. Пальцы наконец-то разжались, и он с воем отшатнулся. На обескровленном, словно светящемся в ночной мгле лице, проступили дымящиеся волдыри.       Пока Оса поднималась на ноги и приходила в себя, она услышала свист. По коже прошёлся ветер от рассекаемого воздуха. Едва успев метнуться в сторону, она чуть не попала под удар. Земля содрогнулась от удара молота. Высокий седеющий мужчина лет сорока в стальной нагрудной пластине сплюнул на землю с досады, и без труда поднял орудие. Он упустил слишком удачный момент размозжить ей кости. Оса отбилась от врага, попытавшегося напасть со спины, а человек в латах прикрикнул: “Прочь, черти! Мы с красоткой танцуем вдвоём.”       Оса не отреагировала на очевидную издёвку и не удивилась провозглашённой “дуэли”. Пожилой солдат уже давно был командиром на службе у вампира, и она сталкивалась с ним на поле боя не впервые. И каждый раз он приказывал нечисти расступиться, чтобы сразиться с кем-то из воспитанников один на один. Обычно они были слишком быстры, чтобы попасть под удар его молота. Но даже одного удара было достаточно для того, чтобы умереть или покалечиться навсегда. Стрекоза рассказывала, как один из совсем юных воспитанников на первом же своём задании попал в смертельную дуэль с командиром вампиров. Единственная оплошность стоила ему сначала ноги, а после и головы.       Обычно дуэли заканчивались отступлением "пчёл" или нечести. Либо, когда другие воспитанники присоединялись к битве, пытаясь найти уязвимое место в броне “командира”. В такие минуты он приходил в ярость, размахивая вокруг себя своим оружием и проклиная их “за трусость”. Массивный молот казался слишком тяжёлым, чтобы попасть в цель, но это впечатление было обманчивым. У командира было достаточно силы, чтобы при необходимости сделать выпад венчающей молот пикой или изменить направление удара и попробовать проткнуть врага “клювом” на обратной стороне. У Осы уже было несколько шрамов, где острие распороло ей кожу. Поэтому даже сражаясь один на один со старым солдатом, она не могла позволить себе перевести дух.       Мужчина перехватил молот поудобнее, выжидая, пока она кинется вперёд. Оса не спешила. У неё не была права на ошибку: попав под удар молота, она не выживет. Она переступила с ноги на ногу, подняв мечи перед собой. Нагрудник и кольчужный капюшон надёжно защищали торс и шею мужчины, но руки и ноги оставались прикрыты одной лишь тканью. Оса слегка согнула колени, словно заведя две тугие пружины, и бросилась на командира. Приблизившись на расстояние, где молот всё ещё не мог её достать, она прыгнула вверх, целясь в подмышечную впадину мужчины; но тут же притянула себя вниз. Проскользнув мимо и приземлившись позади него, она попыталась вонзить мечи в сгиб колена, но он тут же воспользовался рукоятью, чтобы защитить уязвимое место. Оса продолжала кружить вокруг солдата, стараясь обернуть тяжесть оружия и доспеха против него. Однако командир быстро её раскусил, и взмахнул молотом вокруг себя. Ей пришлось держать дистанцию. Она медленно двинула руку к поясу, чтобы достать метательный нож. Тот не сводил с неё глаз, ухмыляясь, словно они не пытались убить друг друга, а проводили учебную схватку.       Когда пальцы Осы уже сомкнулись на рукояти, командир резким движением обернулся, чтобы отбиться от налетевшего сзади Скорпиона. Нож с лязгом ударился о пластину и отскочил. Оса выругалась. Словно ожидая нарушения “дуэли”, вампиры тут же сгустились вокруг них. “Поединок” был закончен, а вместе с ним и мнимый порядок в этом бою.       Сражение сгустилось в месиво тел, клинков и крови, и не осталось никакого пространства на манёвры. Умереть в этом водовороте было так легко. Слегка сдвинувшись, провоцируя очередного монстра на поворот, она тут же поменяла направление. Чёрная, отливающая оранжевым, кривая сабля высекла странные искры, ударившись об измазанную чёрным серебристую сталь. Слыша яростные крики и ругань человеческого командира, в очередной раз сетовавшего на "крысиную природу" противника, она вновь погрузилась в смертельный танец клинков. Она попробовала вывести врага на одну из деревенских улиц, где можно было бы воспользоваться пространством и разогнаться до смертельной скорости. Однако чудовище вовремя заметило ловушку, и вскоре ей снова пришлось втянуться в кишащий хаос. При первом же прыжке, её снова схватят за ногу. Нужно было любой ценой разбить побоище, в которым они увязли. Наконец-то она дождалась момента, когда вампир отвлёкся на Кузнечика, и они быстро зарубили его вдвоём. Однако сгусток нежити не позволил им передохнуть, и Оса тут же пропустила кривой меч справа, который рассёк ей плечо. Острая боль выдавила из её горла сдавленный стон.       Вдруг дверь одного из деревенских домов со визгливым скрипом распахнулась, и оттуда выбежал бородатый мужчина с искривлённым от отчаянной ярости и страха лицом. В обоих руках он крепко сжимал топор. Старик что-то слабо прохрипел с земли в его сторону, но слов разобрать никто не смог. Свет Всевидящего, как он был до сих пор жив? Кузнечик легко увернулся от тяжёлого размашистого удара, который со свистом рассёк воздух, но занёс мужчину далеко в сторону. Потеряв равновесие, он остался беззащитен против одной из пчёл “Улья”. Тёплое, покрасневшее горло с бьющейся, как раненая птица жилой, пронзила сталь. Кузнечик пнул тело на землю, и быстро оглядел дома. Больше никто из деревенских не рискнул присоединиться к битве. Из-за приоткрытой двери послышался горестный женский вой.       Оса не почувствовала ни жалости, ни стыда за убийство человека. Она слишком устала от болота крови и чёрного масла. Она оттолкнула лязгающего зубами в сантиметрах от её лица вампира, и её тяжело вздымающаяся грудь уже выпускала лишь хрипы вместо дыхания. Чудовище было изрезано вдоль и поперёк, ему явно было несладко. Выдавив из себя остатки сил, она налетела на него, повалив на землю. Чтобы отрубить ему голову, ей пришлось кромсать снова и снова. Только тогда она, утерев с лица кровь, оглянулась и поняла, что нежить начала отходить. Похоже, что командир не видел в дальнейшем бое смысла и уже повёл вампиров к особняку. Она с облегчением осела, пытаясь прекратить кашель с железным привкусом, который раздирал ей горло.       Вдруг до её ушей долетел леденящий душу вопль. Она обернулась. Один из вампиров вцепился Кузнечику в основание шеи. Опьянённый кровью, он должно быть начисто забыл про уход вместе с остальными. Нечестивая трапеза сопровождалась омерзительным чавканьем и низким рычанием. Медальона на груди уже не было: видно, Кузнечик уже воспользовался им в битве так же, как и Оса. Быстро убедившись, что не подставит спину под удар, она оттолкнулась и вонзила клинки под самые рёбра нежити. Даже этого оказалось недостаточно, чтобы заставить его разжать широкую челюсть. Он зарычал громче и принялся трясти головой и рвать плоть, словно бешеный пёс. Кузнечик закричал. Дыша всепоглощающей паникой, Оса вонзала мечи в твёрдую спину вновь и вновь. Ещё чуть-чуть. Потерпи ещё чуть-чуть. Наконец, она всадила один из них в затылок чудовищу. Оно тяжёлым мешком перекатилось ей под ноги.       Кузнечик тяжело стонал, извиваясь на притоптанной траве. Оса присела рядом и оголила ему плечо. Кровь пульсирующими потоками струилась из раны, а края её уже почернели. Оса нахмурилась от вони поражённой укусом вампира плоти и встала, ища глазами старика-старосту. Живой, но усталый и грязный Скорпион уже расправился с задержавшейся нечестью, и она прокричала: “Зажми ему рану!” Она побежала к лежащему на земле у бревенчатого дома старику. Тот был всё ещё жив, хрипло вдыхая воздух в отказывающие от яда лёгкие. “У вас есть травы от укусов? Отвечай!” - нетерпеливо потребовала Оса, с силой встряхнув старика за шиворот. Тот с трудом открыл глаза и, разглядев её лицо, рассмеялся, откашливая кровь. “Знаешь… где поищи?..” Оса уже поняла, что последует за этими словами. “В дырке своей..!” - он попытался плюнуть в неё, но у него не хватило сил. Вместо этого розоватая кровавая слюна забрызгала ему лицо.       Оса с досады пнула его в еле вздымающуюся грудь и кинулась обратно к Кузнечику. Тот уже не стонал, а рана продолжала выплёвывать ручьи крови. “Я же сказала зажать рану!” она повернулась к Скорпиону, который с любопытной полуулыбкой наблюдал за её бессмысленными метаниями. В ответ он только повёл плечами. “Я не знаю как.” Он ухмыльнулся ей, и Оса до боли в пальцах сжала рукоять меча, сдерживая себя от глупого и необдуманного всплеска ярости. Она снова присела рядом с Кузнечиком, прижимая обе руки к его ужасной ране, сдавливая из последних сил. “Скоро подойдёт Паук со жрецами. Позови их, они должны помочь!” “А я что с этого получу?” Он слегка наклонился, и Оса скользнула взглядом по сколотому верхнему зубу, который придавал улыбке Скорпиона ещё более жуткий вид. “Получишь нож под рёбра, если не позовёшь. Кузнечик без сознания, никто не будет расспрашивать, если я скажу, что тебя убили.” Её голос подрагивал от гнева. И страха. Блеф был очевиден. “Знаешь…” - он был настолько близко, что она почуяла кислый запах похлёбки в его дыхании. Осу передёрнуло, к горлу подкатила тошнота. Она сильнее надавила на рану Кузнечика и, заслышав шум шагов, повернула голову. По деревенской улице к ним шло несколько одетых в богослужебные одежды фигур. “Кузнечика укусили! Ему нужна помощь!” заорала Оса, насколько позволяли ей голосовые связки. Наконец-то они произнесут заклинание, приложат травы. Это лишь укус, даже короткой молитвы должно хватить.       Кузнечик устало приоткрыл глаза. Увидев изуродованное лицо Осы, он бы отпрянул, но у него хватило сил только на судорожный вздох. Плечо неприятно пульсировало, и от укуса вниз и в глубину разливался холод, а дышать становилось всё сложнее. Половина начинала неметь.       Если бы Кузнечик знал, что такое ирония, то непременно бы подумал, что это и есть она. Видеть перед смертью лицо проклятой Осы с её проклятым шрамом. Когда-то он вместе с остальными мальчишками с искренней радостью издевался над ней. Радость была неподдельной оттого, что наконец-то был кто-то, на ком можно было сорвать свою обиду и злость без последствий. Обиду от несправедливых наказаний, от голода и страха. Если жрецы так наказали Осу, если даже Всесправедливый отметил её этим уродливым шрамом, значит никому не было дела до того, как к ней относятся все остальные. Служители терпели её присутствие, не упуская случая наказать её с особой жестокостью. Солдаты шпыняли её хуже, чем остальных воспитанников. Особенно отличались те, кто носил символ Ока. На её месте он бы давно убежал или завязал петлю.       Он попытался сосредоточить плывущее зрение на её измазанном тёмной, нечистой кровью лице. Неровно остриженные волосы слиплись и всклокочены, один карий глаз был почти чёрен в этот поздний час, а другой заполнен бледной поволокой. Тонкие губы были сжаты в ниточку от напряжения, а по узкому лицу струился пот. От тщетных усилий удержать в нём жизнь. Повзрослев, он сторонился Осу. Возможно, они все боялись подхватить немилость Осы в глазу Великого Ока, как заразу? Хотя и Стрекоза была к ней так добра и совсем не боялась. И теперь, когда он лежит, умирая от дьявольского яда, рядом с ним нет никого кроме этого… жалкого отродья. Возможно, если бы все они больше думали друг о друге… Если бы стояли друг за друга горой перед жрецами и солдатами… Возможно ли, возможно ли что его судьба…       Кузнечик судорожно выдохнул в последний раз и затих навсегда. Оса отняла от тела окровавленные руки и встала. Она посмотрела на стоявших поодаль жрецов. Только сейчас один из них двинулся в их сторону. Видимо, для того, чтобы сжечь тело Кузнечика. Хоть он и не стоил накопленных молитв, они не могли позволить ему стать нечистью. Она вытерла кровь об измазанные штаны и прошла мимо, не сказав ни слова.       Вокруг неё уже бушевал пожар горящих домов, и кричали деревенские. Они пытались убежать из деревни, но Паук уже расставил ловушки и затянул петли. Им не сбежать. Она слышала вопли какой-то женщины, по-видимому, не нашедшей правильных ответов на вопросы служителя Талакьяна. Она шла, словно не замечая огня и мёртвых тел, следуя по узким деревенским улочкам до леса. Возможно, Скорпион в какой-то момент нагнал её, чтобы сказать что-то, а, возможно, он просто продолжил “очищение” деревни. Всё вокруг слилось в одно оранжевое кричащее пятно. Оса остановилась только, когда вздёрнувшаяся в двух шагах от неё петля поймала за ногу мальчика, пытавшегося найти выход из деревни, в одночасье ставшую западнёй. Мальчик закричал страшным, истошным голосом, совсем не походившим на детский. Она ошалело посмотрела на него. На её окровавленном смуглом, но посеревшем лице плясали отблески горящих домов, и она не могла отвести от ребёнка застывших в слепом недоумении глаз. Она видела перед собой девятилетнего безымянного мальчишку, который испуганно просил её взять на себя вину за украденное яблоко. Оса встряхнула головой и несколько раз с силой ударила себя по вискам. Извивающийся сейчас в петле мальчик не был ни капли на него похож. У него были вьющиеся почти чёрные волосы, а у Кузнечика светлее и прямые.       Оса не помогла мальчику и не перерезала петлю. Она не перерезала ему горло, чтобы остановить страдания и не дать ему встретить ещё более ужасный конец. Она прошла мимо и вышла к деревенским воротам. Она шла сквозь ночной лес, не разбирая дороги, позволяя усталым, ноющим от прыжков и магии ногам нести её по памяти. Она пришла в себя только рядом с “Ульем”, чувствуя как неприятно липнет к спине мокрая от пота сорочка под потяжелевшим доспехом. Оса набирала в лёгкие как можно больше воздуха, но никак не могла отдышаться. Сопрелый душный воздух, как губка, поглощал весь её кислород. Навстречу ей вышла Стрекоза с мокрыми от стирки мешками в руках.       Она собиралась что-то сказать, но Оса шатнулась к ней, зарывшись лицом в пахнущие свежей листвой волосы. Крепко обняв её, словно никого в мире больше не осталось, она горько разрыдалась. _____________________________________       Герцог усердно обмахивался веером, ожидая поздний визит. Однако, несмотря на все усилия, слабые колебания застывшего воздуха едва приносили ему облегчение. В духоте последнего месяца лета, казалось, что от земли и трав даже поднимается пар. Аромат ночных цветов был настолько крепким, что с непривычки кружил голову. В звёздном небе сияла необычайно яркая, почти полная луна. Несмотря на эти поздние часы, ухоженный сад вокруг особняка не погружался в тишину, а наполнялся пением птиц и стрекотом сверчков. И в то время, как насекомые и растения множились и росли, люди изнемогали от жары и переполненного влагой воздуха. Пока крестьяне уже готовились к сбору урожая, а садовники жаловались на изнуряющую духоту и просили прибавку к жалованью, дворяне предпочитали коротать дни и ночи в прохладных стенах своих поместий.       Именно в такую невыносимую погоду герцогу Идеру выпало несчастье встречать гостей на пороге своего особняка. Скучая от неприятного ожидания, герцог отвлёкся на звуки ночного сада. Пение птиц и звуки сверчков, кузнечиков, мотыльков и других насекомых, о названиях которых Идер даже понятия не имел, были почти оглушительны. Герцог с неприязнью подумал, что, возможно, в каждой полуночной тени в этот час сидит гадкая членистоногая тварь. Летучие мыши, беспорядочно метающиеся с одного конца пышно цветущей территории до другого, то и дело резко устремлялись то вниз, то в сторону и ловко выхватывали одно насекомое за другим. Герцог различал во мраке и более изящные фигуры ночных птиц, с хищной грацией пикирующих за мелкой добычей. Однако несмотря на неустанный труд ночных охотников, насекомые плодились гораздо быстрее чем умирали. Они кружили и вокруг фонарей, изредка подлетая слишком близко к пламени масляной лампы, чтобы, описывая пылающие петли в застывшем воздухе, замертво упасть на мощёную камнем дорожку. Когда хрупкие крылья схватывались огнём, они издавали приглушённый шипящий звук. Он вызывал у герцога необъяснимое чувство удовлетворения.       В голове у Идера проскочила мысль: “Не заложено ли это чувство удовлетворения чужими страданиями в человеческую природу? А если так, ограничивается ли оно страданиями того, что безобразно?” Он безучастно проследил глазами за мерцающим падением очередного мотылька на садовую дорожку, и по его спине прошла дрожь. Он подумает и запишет эти мысли позже, в комфорте и прохладе своего кабинета. Осмыслению философских вопросов придётся подождать, сейчас далеко не самое удачное время.       Увидев, как повозка остановилась у ворот, Идер с облегчением вздохнул и убрал веер в нагрудный карман камзола. Герцог знал, что созыв в такую погоду не принесёт ему расположения гостей, поэтому поспешил учтиво пригласить их в особняк. Худощавый жрец промакивал блестящее от испарины лицо и сжимал в руке священный символ из зеленоватого металла в форме широко раскрытого ока, окаймлённого цепями. Вместо распахнутых ресниц над глазом были изображены стрелы.       При взгляде на тяжёлые одежды богослужителя Идеру чуть не стало дурно. Неужели Всевидящему Талакьяну так важны страдания его жрецов? Идер отмахнулся от еретической мысли как от злого слепня, но скорее по привычке, чем из религиозных соображений. Его покойный дядя был ярым приверженцем Бога Света и Справедливости, проводя многие часы в молитве и окружив себя целой армией жрецов. Иногда герцог думал, не свело ли почтенного дядюшку в могилу прежде времени такое ревностное поклонение. Флоренсий Ильдорикий скончался после долгих лет мерзкой болезни, не оставив после себя ни вдовы, ни наследников. Сам же Идер соблюдал видимое благочестие, опасаясь растущего влияния служителей Талакьяна Всевидящего. В последнее время он всё чаще и чаще задумывался, как бы деликатнее отвести их костлявые, испещрённые шрамами руки от дел герцогства. Почтительно склонив голову, Идер пропустил жреца в особняк.       Командир Тайных Дел же, напротив, был одет весьма легко. Впрочем, его это тоже не спасало от ночной духоты: на шее и подмышками лёгкая льняная сорочка уже была покрыта тёмными мокрыми пятнами. Командир звонко прихлопнул очередного комара, севшего ему на шею, и тихо выругался. Герцог придержал уже готовый раздражённо цокнуть язык, ведь командир Реввый был нужен ему отнюдь не для приятной компании. Поэтому он терпел вонь потной сорочки и отсутствие манер, стараясь не морщить носа. Командира сопровождали два молодых офицера в полном обмундировании. В свете яркой луны их лица казались мертвенно-бледными и поблескивали от пота. Вокруг них роем вились комары и ночные мошки. Почувствовав неожиданный прилив милосердия, герцог сжалился над ними. “Господин Реввый, что же вы так мучаете солдат? Больно взглянуть. Пусть хотя бы мундир снимут в такой-то духоте,” он раскинул руками. “Не положено, Ваше Сиятельство. По всем правилам, визит к первому лицу герцогства…” Идер махнул рукой. “Визит непубличный, поэтому некоторыми правилами можно пренебречь. Что вы сами, как я погляжу, и сделали. А если один из них упадёт? А если ударится затылком о мои мраморные полы, и отдаст Всевидящему свою душу прямо в моём доме? Что я, по-вашему, скажу завтра своей почтенной супруге? Ну уж нет. Пусть снимут мундиры!” Жрец забормотал под нос, сложив руки вокруг металлического ока: “Повиновение и смирение возведут страждущих в царство Всевидящего и Правосудного…” Идер вздохнул с еле скрываемым раздражением. “Если все мы решим отправиться в царство Всевидящего, то все мои владения: от Рамасского леса и до границы с Герцогством Вима, а то и дальше! Всё заполонят!..” Он вовремя одёрнул себя. “Прошу прощения, Святейшество. Я лишь хотел сказать, что перед тем как предстать перед Оком, нам нужно многое сделать и на нашей грешной земле.”       Жрец ничего не ответил и молча прошёл по широкому коридору к небольшой приёмной. Даже с открытыми настежь окнами, лёгкие занавески не двигались ни на дюйм. Душная ночь не позволяла пробиться даже мимолётному дуновению ветерка, и, в отсутствие горящей люстры, комната приобретала почти неживое оцепенение. Посреди приёмной располагался иноземный ковёр с богатой вышивкой, на котором стоял длинный отполированный стол и пять кресел. Идер открыл сервант у стены, где находились бутылка вина, хрустальный графин и множество бокалов. Пока гости располагались в креслах, герцог налил себе и командиру по бокалу местного вина. Бокал жреца он наполнил водой из графина, прекрасно зная порядки в храмах. В этот поздний час, несмотря на присутствие нескольких высокопоставленных гостей, в особняке не было видно ни единого слуги. Идер заблаговременно приказал им не появляться в эту ночь. Всё произнесённое в зале не должно было просочиться за его пределы.       В приёмной герцог предпочитал решать основные вопросы своих земель. Вернее, той их части, что ему осталась. И если бы приглашённое лицо вдруг решило пристальнее взглянуть на убранство комнаты, ему стало бы абсолютно очевидно, что финансы хозяина оставляли желать лучшего, хоть тот и старался скрывать это изо всех сил. На обивке кресел, как и на ковре, можно было заметить следы от заплат и швов, где ткань протёрлась насквозь от старости. А хрустальный графин был на самом деле стеклянным.       Однако в тусклом освещении приёмной все эти детали не беспокоили гостей. Даже если они и знали об отчаянных попытках Идера скрыть собственный упадок, в данный момент их мысли были поглощены совершенно другими заботами.       Но чем действительно мог похвастаться герцог в своей приёмной, так это украшающими стены картинами и гобеленами. Гордостью Идера было висящее на почётном месте посреди стены старинное слегка выцветшее полотно. На алом фоне были изображены трое мужчин. Не нужно было годами корпеть над историческими томами, чтобы подметить схожесть вышитых черт. Все трое были братьями. Тот, что посередине, казался старше остальных. Нижнюю часть его лица скрывала густая борода. Он был одет в латы и плащ тёмно-зелёного цвета, на котором был вышит золотой ящер. Справа от него стоял второй брат. У него не было бороды старшего, но он был выше ростом, а лицо его холодно и сурово. Он был также облачён в латы, но плащ его был светло-коричневого цвета с изображением горностая в прыжке. И наконец, слева стоял младший, ниже старших братьев ростом и светлее лицом. Поверх лат на его плечах лежал тёмно-синий плащ, на котором был изображён корабль с белым парусом. На светлом полотне темнел полумесяц. Все трое мужчин держали над головой клинки, соединяя острия вместе. Гобелен был вышит незадолго после основания союза Тригерцогства, когда три брата почтили завещание отца и разделили королевство Виммарк на три герцогства: Вима, Ниефрост и Демилуне. Вима, самое крупное и богатое драгоценными металлами герцогство досталось старшему брату; Ниефрост, где правил средний брат, славилось кузнями и ценным деревом. А самое южное герцогство, Демилуне, было отдано младшему. Прекрасные земли у моря с живописными скалами и крупнейшим из двух портов в Тригерцогстве. Главный центр торговли во всём союзе со знаменитой бухтой в форме полумесяца.       Стены украшали и другие картины знаменитых художников, искусно изобразивших вид на бухту Полумесяца и её людный порт. Там же висели и портреты предков герцога, начиная с Ильдора, первого правителя Демилуне, и заканчивая его собственным. Идер в своё время немало заплатил художнику, чтобы тот значительно приукрасил портрет. Однако среди всех этих хоть и красивых, но довольно однообразных картин, которые наверняка можно было бы найти в большинстве знатных домов, выделялась одна. Она бросалась в глаза не красотой пейзажа и богатством красок, а ужасом, который был на ней изображён.       Картина выделялась тёмными и багровыми тонами. Легко узнавались сумерки, когда угасающий свет заката в последний раз окрашивает улицы в яркие цвета, а окна вспыхивают, отражая лучи солнца. Люди в праздничной выходной одежде, бросающие все свои покупки и товары, спасающиеся бегством, словно стадо животных, попавших в засаду хищников. Брошенные дети, плачущие под несущейся толпой. А за ними, с левой стороны картины, чудовища, уже больше столетия захватившие под свой контроль южную часть Демилуне. Чёрные от края до края глаза, светящиеся изнутри кроваво-алым светом, мёртвая синеватая кожа и дикие, перемазанные кровью, лица, ужасающие своим отдалённым сходством с человеческими. В тот день вампиры выпили, уничтожили, перерезали практически весь портовый город Канд. И это было только началом нашествия. Превратив Канд в свою цитадель, они заполонили больше половины территории Демилуне, подойдя практически вплотную к Рамасскому лесу, где их остановили солдаты и жрецы Талакьяна, незначительно отбросив нечисть до прибрежных деревень.       Никто не знал, как именно полчища нежити пробрались в герцогство. Город Канд вымер и стал цитаделью вампиров за один лишь день. Только два дворянина-землевладельца смогли бежать из захваченной территории, оставив свои замки и богатства. Судьба остальных была неизвестна, но о ней было несложно догадаться, бросив лишь один взгляд на эту картину.       Идер ненавидел “Кровь Канда”, ненавидел и боялся багровое зарево заката, лица людей и искривлённые в леденящем душу оскале зубы нежити. Но просто снять и убрать картину он не мог. Как и одной силой мысли заставить кровососущие исчадия исчезнуть с половины своих земель. Самым горьким для герцога был даже не вопрос гордости, а экономики. Вампиры полностью контролировали Бухту Полумесяца. Контролировали порт, и, следственно, вся морская торговля в герцогстве замерла. А от исчисляемых сотнями жизней потерь среди крестьянства Демилуне не оправилось и по сей день.       Очень немногим удалось найти родственников, друзей и деревни, которые бы приняли беженцев, зачастую даже без котомки с пожитками за спиной. Ни герцог, правящий Демилуне в те времена, ни казна не выделяли помощи бежавшим из Бухты Полумесяца людям: все их силы были направлены на удержание вампиров за естественной границей леса. И после того, как кровопролитные бои утихли, а из-за леса перестали приходить леденящие душу вести, умирающие от голода и бедности крестьяне начали потихоньку возвращаться в свои разрушенные дома. Сначала на это решались самые отчаянные: зажиточные когда-то земледельцы, в одночасье лишившиеся всего, обратились в бродяг, не находивших себе места ни среди попрошаек, ни среди бандитов, пока их жёны и дети умирали от голода и болезней. Словно зайцы, они петляли между дозорными патрулями, таща за собой семьи, умирая от выпущенных в ночной тьме стрел и арбалетных болтов. Однако несмотря на солдат на границе, смерть и страшную неизвестность в охваченной нежитью бухте, всё больше и больше крестьян решались на возвращение; в то время как более пугливые и менее отчаявшиеся ждали обратных вестей. Впоследствии, когда дозор на границах леса ослабел, а страшные вести с юга Демилуне так и не приходили, целые деревни шли сквозь лес на юг, так и не найдя себе пристанища среди людей.       Заметив, что гости нетерпеливо ждут начала собрания, герцог уселся в кресло во главе стола и выжидающе взглянул на Командира Тайных Дел. “Ну что же, начинайте, господин Реввый. Вы неделями настаивали на собрании, мы вас внимательно слушаем.” Реввый последние две недели и правда досаждал ему при каждой встрече, словно назойливая муха. Идер с досадой ждал услышать очередное не стоящее его внимания донесение. Разве он не назначил Реввого на эту должность именно для того, чтобы Командир Тайных Дел лично разбирался с такого рода вопросами? У герцога и без того было достаточно хлопот.       Командир устало вздохнул и выложил на стол из футляра свой рукописный журнал, который до этого нёс один из офицеров. Оба они сейчас стояли караулом перед дверью в приёмную, без сомнений, умирая от духоты. “К сожалению, у меня не подвешен язык, чтобы высказаться деликатнее, или подступиться к этому вопросу издалека. Вы прекрасно знаете, Ваш’ Сиятельство, я человек простой. И поэтому скажу прямо: план “Улей” провалился. И если быть уж совсем откровенным, от него за все эти пятнадцать с лишним лет было больше вреда чем пользы. Его необходимо ликвидировать. И чем скорее, тем лучше.”       На несколько секунд кабинет погрузился в напряжённую тишину. Командир поднял глаза на сидящего напротив жреца, ожидая пронзительных воплей и череду проклятий. Однако, к его удивлению, первым подал голос герцог Идер. “Как ликвидировать? “Улей” собирает бесценную информацию о захваченных деревнях, убивает нечисть и предателей. Разве они не ценный отряд? Демилуне столько выделило из казны на этих гьялценских головорезов, чтобы обучить детей! На каком основании вы можете утверждать, что они приносят вред!?”       Жрец с готовностью поддержал герцога: “Немыслимо! Пчёлы Талакьяна не знают ни страха, ни слабости! Они будут жалить адские отродья ценой жизни и обратят их в бегство. Почтенный дядя его Сиятельства вложил столько сил в “Улей”, его вера живёт в мечах бесстрашных…”       Реввый процедил сквозь зубы проклятье и прервал Служителя: “Бесстрашных насекомых, вы хотите сказать? Ваше Святейшество.” Титул был добавлен лишь спустя скандально неприличную секунду. “Да, я знаю, как вы и ваши братья называете ваших пчёлок-тружениц. Ваши “воспитанники” не достойны даже простого имени. И эти дети… хотя, какие к чёрту дети? Старшие уже второй десяток должны были разменять. Эти бедолаги должны стать отрядом, который спасёт наше герцогство?”       Ответом ему снова была тишина. Если Идер понятия не имел, что творилось к югу от леса, то жрецу просто нечего было возразить. Воодушевлённый молчанием оппонента, Командир продолжил: “Наёмники неплохо их намуштровали, спору нет. И по отдельности, они, возможно, чего-то и стоят. Но со всем уважением к вашему покойному дяде, Ваш’ Сиятельство, это не отряд. Они презирают и солдат, приставленных к ним, и друг друга. Отряд должен работать слаженно, доверять друг другу… а ваши крысята чуть глотки друг другу не перегрызли за пятнадцать лет. В журнале я подготовил записи о расходах на наёмников, жалованье солдатам, еду и обмундирование. Огромная сумма. А получили группу обозлённых беспризорников с оружием в руках.”       Он протянул герцогу свой журнал. На одной из страниц Идер увидел записи о “закалке” детей для “борьбы с нежитью”. Выработка иммунитета к ядам; применение волшебником ужасной магии, которая должна была деформировать растущие тела, сделать их сильнее и эффективнее; его же попытка пробудить в подростках “талант к магии”; работа жрецов с разумом “пчёл” с помощью “Света Великого Ока”... Герцог не смог дочитать страницу. Выпитое вино с жжением в пищеводе начинало подниматься назад. “Но ведь… они же столько вампиров перебили!” Прокашлявшись, слабо возразил он. “Да, они периодически эффективно убивают нечисть.” Согласился Реввый. “Но мы с вами прекрасно знаем, что на каждый десяток убитых вампиров из Канда выходит двадцать. Убивать нужно высших вампиров, которые засели в своих особняках и замках. А чтобы штурмовать такие укрепления, нужен отряд.” “Бабочки!” торжествующе вспомнил жрец. “Они собирают информацию из деревень, подбираются вплотную к замкам и передают расположение нечисти!”       Идер переводил свой мутный непонимающий взгляд то на Командира Тайных Дел, то на Высшего Жреца. Большая часть этого разговора определённо содержала в себе новую для него информацию. “Да, ваши красавицы действительно входят в доверие к местным селянам. Но с таким же успехом мы можем найти и выходцев из деревень, которые с меньшим риском будут выполнять ту же работу. К тому же, ваши бабочки убьют то старосту, то смертных офицеров на службе у нечисти, при этом часто ценой собственной шкуры. А на воспитание детей уходят годы.” Идер подал голос: “То есть, Господин Реввый, вы хотите сказать, что пятнадцать лет планов, усилий и финансов, вложенных в “Улей”…” “Всё напрасно.” Безжалостно заключил Командир Тайных Дел. “И не просто напрасно, но несёт в себе опасность для герцогства. И, в частности, Оса.”       Слово “оса” произвело неожиданно противоположный эффект на герцога и жреца. Первый поднял брови, не понимая о чём идёт речь, а вот служитель скривил лицо и что-то тихо прошипел. “Оса? О чём вы?” Спросил герцог. “Одна из воспитанниц, выросшая вместо бабочки в бойца. Слабо владеет магией… изменяющей земную тягу, насколько я помню.” “Магия? Видите, всё не так безнадёжно, как вы себе придумываете!” с просветлевшим лицом воскликнул Идер.       Командир чуть не поморщился от детской наивности. “Кроме неё есть ещё один воспитанник, ограничено пользующийся магией. Но поверьте мне на слово, восхищаться тут нечем. У меня племянник на первом курсе академии способнее… Но я не поэтому начал говорить про Осу. Она не стала бабочкой из-за шрама на лице. Я ведь писал вам доклады, когда посещал “Улей”. Вы не читали?” Герцог стушевался: “Не то, чтобы… Как вы прекрасно знаете, у меня много неотложных дел…” Реввый еле удержался от усмешки: да, Ваше Сиятельство, написание книги ваших философских изречений и правда не терпит отлагательств. “Так что про шрам? Разве какой-то порез помешает бойцу сражаться?” Тут уже Командир Реввый позволил себе снисходительную улыбку: “Ну как вам сказать, Ваше Сиятельство. Это не просто порез. Шрам похож на ожог, но вот форма у него необычная…” Командир снова посмотрел в лицо жрецу, буравя его взглядом, словно обращаясь к нему лично. “Центр ожога глубоко на скуле, но от него во все стороны идут лучи. Выглядит устрашающе. Когда я увидел его впервые, я подумал: где же ещё я видел такие отметины?" Реввый почесал подбородок в показательных раздумьях. "Но потом вспомнил: когда жрецы убивали вампиров на границе леса. Свет проникает в кожу и лучами распространяется глубже в плоть. Кто же из ваших жрецов так наказал девчонку, а, Ваше Святейшество? И за что?”       Лицо жреца быстро меняло цвет, от бледного до багрового и обратно. Наконец, он нашёлся, что ответить: “Если это было наказание, то оно было заслуженным! Откуда мне знать, что она сделала?” Реввый посмотрел на него с прищуром: жрец определённо знал больше, чем говорил. Но в данной ситуации это не имело никакого значения. “Не важно. Что сделано, то сделано. Я знаю, что вы занятой человек, Ваше Сиятельство. Но я вырос в деревне к северу, в Ниефросте, а там нравы гораздо проще. Когда наступают холода, начинается война с крысами; а не то пожрут весь урожай, и деревня не переживёт зиму.” “К чему вы ведёте, Господин Реввый?” Нетерпеливо прервал его Идер, он уже и так пребывал в прескверном расположении духа. Воспоминания и загадки деревенщины отнюдь не развлекали его. “Минутку вашего времени, Ваше Сиятельство.” Продолжил Командир. “Вы слышали когда-нибудь про крысиных волков? Иногда их ещё называют крысобоями. Нет? Это когда словят десяток крыс и закроют в бочку без еды и воды. Спустя время крысы начинают пожирать друг друга. В итоге вы получаете крысиного волка - презлобную тварь, которая охотится только на своих собратьев. А теперь поразмыслите, Ваше Сиятельство. Одна из воспитанников с уродливым шрамом на лице от божественной магии ваших же жрецов. Я бывал в “Улье” не раз и видел её лично. Её ненавидят другие ваши… “пчёлы”. Солдаты со скуки или от страха издеваются над ней. А теперь представьте, что она попадает в плен и получает возможность отомстить…” “Вашим еретическим сказкам не замутнить ясный взор Великого Ока! Ни одно насекомое не попадает в плен! В таких случаях они обучены отправлять свою душу в царство Всевидящего!” взорвался от ярости Высший Жрец, не затрудняя себя подбором слов. Его лицо покраснело, а глаза грозились выкатиться из орбит. “И вы готовы поставить свою веру против безопасности герцогства?” Невозмутимо парировал Реввый.       Перепалку остановил измученный голос герцога. “Довольно! Я… многого не знал про “Улей”.” Он раздосадованно пролистал в руках журнал. “Столько лет и трудов… Без сомнений, дядя Флоренсий всем сердцем верил, что дети, обученные борьбе с исчадиями и выращенные в безгреховной общине, смогут изгнать нечисть из Бухты Полумесяца. Но я не могу закрывать глаза на то, во что превратились эти утопические мечтания. Так что же теперь делать, Господин Реввый? Распустить “Улей”?” В своей растерянности сорокапятилетний лысеющий герцог походил на ребёнка, отчаянно молящего о совете.       Командир Тайных Дел изобразил на лице самое отзывчивое выражение, не удостоив жреца и взглядом. На этот раз он вышел из этой схватки победителем. Его Святейшество может скрежетать зубами и проклинать его в своей унылой келье сколько угодно, свой личный зверинец ему уже всё равно не вернуть. “Ни в коем случае не распускать, Ваше Сиятельство.” Категорично ответил Реввый на жалобное вопрошание Идера. “Девять названных бойцов, девушки, и, один чёрт разберёт, сколько ещё детей и подростков в обучении. Больше сорока головорезов без роду и племени, отпущенных в свободные странствия по Демилуне? Ни к чему хорошему это не приведёт. Нам нужно действовать… более решительно.”       Голубые глаза Ольма Реввого в лунном свете блеснули безжалостной сталью. Жрец, всё ещё зализывающий раны от потери личного отряда убийц, принял его слова с полным равнодушием. Герцог же застыл, ловя ртом воздух, словно рыба. “Но… Как же это? К-как же так можно? Они же… Да там же девушки и… дети?” просипел он. Перед глазами Идера предстала его собственная семья: располневшая после третьих родов, но всё ещё радующая глаз жена, дочка и два сына. Неужели он сможет отдать приказ и отправить на смерть девушек, детей, и всё ещё совсем молодых юношей? И даже Осу с её уродливым шрамом. Неужели нет другого выхода? “К сожалению, другого выхода у нас нет.” Тихо, словно читая мысли герцога, проговорил Реввый. “Не обманывайтесь, Ваше Сиятельство. Это уже не женщины и дети, это орудия убийства, которые живут ради крови, и неважно чьей. Это их единственное ремесло, больше они ничего не умеют. Можете считать это милосердием, если вам угодно.”       Он подметил задержавшуюся в стеклянных глазах Идера тень нерешительности и решил дожать: “Оса тихая девчонка, выполняет приказы без пререканий, сносит насмешки и издевательства молча. Но кто знает, что за мысли приходят ей в голову? В своё время я видел множество примеров подобных солдат, изгоев без друзей и товарищей под боком. Знаете, к чему это приводит? К яду в похлёбке, пожару в казармах или стреле в шею посреди ночи. Если вам так жаль крысят из бочки, то пожалейте лучше ваших верных солдат, которых ждут дома матери, жёны и дети.”       Этого было достаточно, чтобы подтолкнуть герцога к решению, которого и ожидал Командир Тайных Дел. Идер тяжело выдохнул и сделал слабый жест рукой в сторону Реввого, словно не желая произносить дозволение вслух. Командир Реввый довольно улыбнулся, даже этого скромного жеста ему было более чем достаточно. “Вот и прекрасно! На этом у меня всё, господа.” Он откинулся на спинку кресла, утирая пот с лица тыльной стороной ладони. Несмотря на происки главного жреца, он сумел склонить чашу весов в свою сторону. И всё ради блага герцогства. Он не сомневался, что сделал правильный выбор, покончив, наконец, с игрой церковников. Теперь военные расходы будут направлены на солдат и подготовку к штурму вампирских твердынь, как и должно было сделать многие годы назад.       Жрец с тихой злобой склонил голову в молитве. Прикрыв глаза, он увидел перед собой слепящее неистовым светом лучезарное Око, без жалости и милосердия, с пронзающим душу холодом выносящее приговор за покорность и бессилие. Проникающее в самую глубину мыслей и духа, цепляющееся за любые сомнения и слабости. Его Святейшество Брат Цирил закатил глаза под закрытыми веками, на пару секунд отдавшись на суд безжалостному свету. Когда он открыл их снова, его красноватые в свете луны глаза, обрамлённые тёмными кругами, были пусты и равнодушны. Великий Всесправедливый и Всевидящий Талакьян принял его неудачу. Позже определённо последует наказание, но Цирил всегда принимал каждое с благоговением и радостью.       Герцог Демилуне Идер поспешно закончил собрание и, проводив посетителей до порога, поспешил удалиться. Несмотря на усталость от эмоциональных потрясений и поздний час, он знал, что пролежит без сна до рассвета. Он не впервые с горечью сетовал на то, что его “почтенный дядя” не оставил после себя наследников. Но сейчас эта горечь грызла его изнутри. Он бы отдал многое, чтобы ему не пришлось принимать сегодняшнее решение. Идер ещё несколько дней будет в тревоге вспоминать ночное собрание. Однако через неделю сердце его наконец успокоится, и он забудет. __________       Если бы вы магией, прытью или ловкостью проскользнули через редкий патруль у границ Рамасского леса; если бы без страха за свою жизнь вышли на побережье Тустарского моря, пройдя до ближайшей деревни, вашим глазам предстала бы удивительная картина. Вы бы увидели обычную деревню, небогатую по меркам Демилуне, но и не бедствующую. Вы не увидели бы там ни рыскающих по улицам упырей, ни цепляющих из домов младенцев вампиров. А если бы вы поговорили с недоверчивыми, угрюмыми крестьянами, естественно, не без бутылки горячительного, то услышали бы странный рассказ о том, как выживают люди под вампирской властью.       Вы бы узнали, что за без малого век правления нечисти в бухте Полумесяца произошло немало перемен. Что среди тех, кто заполонил эти земли, были вампиры, отличающиеся от остальных: силой, безразличием к солнечному свету, отсутствием животной тяги до человеческой крови, а также обладающие собственной демонической магией. И что теперь власть над южными землями Демилуне была поделена между четырьмя такими вампирами. Если бы вы припасли с собой достаточно спиртного для ваших расспросов, то смогли бы, хоть и с большим трудом, уговорить вашего собеседника (или собеседников) рассказать вам подробности. Их крестьяне знали мало, но сообщили бы, что двое из новоиспечённых графьев Бухты Полумесяца были старым дворянством: в замке у Змеиного утёса теперь безраздельно правил обращённый Тьенс Сангренто; а у моря в своём старом поместье жила своей новой, оцепенелой жизнью, вдова Окила Дорте с дочерью, которая теперь никогда не встретит свои семнадцатые именины. Что Тьенс, что Окила никогда не появлялись в деревнях, а любые вести о них доходили через солдат, слуг поместий, и вампиров, посещавших деревни.       Из других, оставленных пустовать поместий, лишь два обрели новых хозяев. Ваш собеседник непременно бы упомянул, что двое других высших вампиров нездешние, иноземцы. Крестьяне мало что могли бы поведать вам о новых господах кроме имён: Расель и Нур. Их происхождение выдавали одежда, акцент и смуглые лица, которые так напитались солнцем на родине, что даже после расставания со смертной жизнью сохранили в себе часть его тепла. Из двух вампиров по-дворянски себя вёл только Расель, за исключением дивных иноземных привычек. Он часто появлялся в деревнях, говорил с местными, держал в узде прислуживающую ему нечисть, а половину лица его скрывала позолоченная маска. Однако любезность его была обманчива: при малейшем подозрении на оскорбление или предательство в деревнях, он отдавал на растерзание целые семьи. Увидев ужас на вашем лице, крестьянин поспешил бы добавить, что “ну что ж, и с таким живуть. У всех господ свои причуды”.       Неподалёку от своего земляка, между виноградниками близ особняка Раселя и пахотными землями Окилы, в лощине, где брала своё начало река Истиль, расположилась Нур. Ей жизнь аристократки, по всей видимости, была в новинку. Она одевалась богато, но не в роскошные платья, а предпочитала им мужской костюм, часто появляясь в нём среди своих деревень. Население тех мест было малочисленным, и лишь самые отчаянные мирились с непредсказуемостью новой госпожи. Нур не сдерживала свою нечисть, а смертных солдат, готовых подчиняться ей можно было сосчитать по пальцам. Между Нур и остальными “господами бухты” часто возникали конфликты, но все из них решались Тьенсом, безусловным предводителем вампирских господ.       А если бы вы завели речь про “Улей” и красноречием либо подарками сдержали крестьян, чтобы не выдворить вас взашей, вы бы услышали много ужасающих рассказов. Про диких отроков и юношей, что нападают на деревни, убивая и нечисть, и людей без разбору. Про приходящих в деревни девушек, которые передают жрецам Безжалостного Бога все разговоры и приказы вампиров. За этот недосмотр крестьян предают ужасной смерти вампиры. А в некоторые деревни лазутчицы приводят жрецов с нечеловеческим сиянием в глазах, которые устраивают массовые казни, не щадя ни женщин, ни детей. Про раскидистые деревья, склонившиеся к земле от петель, на которых, разлагаясь от жаркого солнца словно перезрелые фрукты, висели “предатели человеческого рода”.       Вы бы увидели, как угрюмые крестьянские мужики с ненавистью сплёвывают на землю при одном упоминании о “бессердечных выродках”, которые не давали им житья даже в логове нечисти, где жизнь и так была несладкой.