***

А есть ли смысл разговаривать...апатия... Даниил обнаружил на пороге Омута молодую женщину. Она тяжело упала на колени, стоило двери отвориться, и сложила покрытые бардовыми нарывами ладони в замок. Она умоляла дать ей лекарства, любые, лишь бы провести еще немного времени с мужем. Сбивчиво рассказала, что как стало легче, сразу побежала к единственному врачу за помощью. Конечно, куда же бежать, после закрытия больницы-то. И слово это, единственный. Неужели Бурах со своей степной наукой ей не приглянулся? Или Клара, которая руками по воздуху поводит и Песчаной Язвы как не бывало? Желания нет рассуждать, почему маяком спасения выбрали именно его. Да и сомневался Даниил, что женщина доберется до дома. Наступило терминальное просветление. Значит, она уже не жилец. Даниил молча протянул ей грязно-желтую баночку со стрихнином. Женщина переводила вопросительный взгляд с банки на него и обратно. Похоже, не стоило надеяться, что она догадается о способе его применения. — Дайте это выпить вашему мужу, — тихо выдавил Даниил. — Всю банку. Поможет. Женщина крепко прижала склянку к груди и снова подняла взгляд на Даниила. Надежда появилась в ее глазах. — Спасибо вам, — голос дрожал от подступающих слез, — Спасибо большое. Если бы она знала, за что благодарит. Но будто Даниил мог сделать что-то большее. Лишь заменить одну мучительную смерть другой, более скорой. Поздно вспоминать клятву Гиппократа. Даниил захлопнул дверь и привалился к стене. Слишком тяжело было спускаться вниз. Так же тяжело будет подниматься наверх. Сил почти не осталось. Ему нет смысла добираться до своего кабинета. Развались он на полу прямо здесь — кто его осудит, кто увидит? Она уже не увидит. И все равно Даниил заставлял себя по очереди передвигать ногами. Сначала одна, потом вторая. Левая, правая, левая, правая. Даниил уставился на пошарпанное пианино. Еще пару дней назад короткий звук клавиши заставлял морщиться и болезненно вздыхать. А сколько он привыкал к мелодиям, которые иногда заполняли, казалось, весь дом. Но умения Евы нельзя было не отметить. Как ее пальцы искусно двигались по клавишам, едва их касаясь. Со временем, музыка Евы стала такой же неотъемлемой, важной частью Омута, как и их ежедневные беседы. Когда Даниил ненадолго забывал о том, что творилось снаружи. Обретал мимолетный покой. Взяв на себя слишком многое, пытаясь защитить всех, он не смог защитить ту, кем дорожил больше всего. Сначала Даниил не верил, попросту отрицал, что Ева решила свести счеты с жизнью. И из-за чего? Она говорила что-то про собор, про душу. Он уже не помнит. Это ли истинная причина? Потом пришел гнев. Даниил не понимал, почему Ева ушла. Почему бросила его в одиночестве сражаться с неукротимой эпидемией. В тщетных попытках спасти этот захолустный городишко он забыл о Еве, забыл о ее внимании. Это стало его ошибкой. Его было слишком мало. Он должен был быть везде. Осознание душило его. Ева Ян покончила с собой…из-за тебя, Данковский. Конечно, из-за тебя. Никчемный. Не уберег одного человека, да как он смеет думать о том, чтобы уберечь тысячи! Бездарность. Тогда наступило ничего. Пустота. Что-то в Данииле сломалось. Он перестал чувствовать, перестал думать. Безразличными стали смерть Евы, надвигающийся конец степного городка. Накатилась бесконечная усталость, что не позволяла и руку поднять. Спустя долгие одиннадцать дней Даниил сдался более страшному врагу — собственной психике. Позволил апатии проглотить его полностью. Даниил задержался на последней ступени. Раньше он преодолевал это расстояние в считанные секунды. Теперь каждая давалась ему с неимоверным трудом. Как же он устал. На столе дымилась очередная папироса. Даниил уже сбился со счета, сколько он выкурил менее, чем за две недели. Точно заработал зависимость, которую оправдывал тем, что это наиболее безвредный способ снять стресс. Однако, он перестал действовать. Даниил сделал затяжку, попытался сконцентрироваться на терпком дыме, заполняющем легкие, и не ощутил никаких изменений в своем состоянии. Отныне он бессилен даже против себя самого. На доске, где некогда висели приказы, определявшие судьбу жителей Города-на-Горхоне, а иногда судьбу и самого Даниила, красовался последний приказ, лаконичный и отчаянный. "Я, Даниил Данковский, снимаю с себя все полномочия". Он больше не нужен этому городу. Он стал здесь неугоден. Как неугоден и в столице. Туда Даниил не вернется живым. Его жертву не запишут как героическую. Он не справился со своей задачей. Костяное чудище из степных мифов снаружи глядело на Даниила. Под оглушительный треск костей оно явило людской облик. Травяная невеста тянула к нему руки, манила маленькими пальчиками, призывая спуститься к ней. Она торжествовала. Она забрала всех. Впервые за целый день, созерцая результаты своего проигрыша, Даниил ощутил какие-то проблески эмоций. Отвращение. Позор. Они надеялись на него и он подвел их. Ему противно смотреть. Он не хочет смотреть. Он измучен. Он просто хочет, чтобы все закончилось. Изможденный взгляд упал на небольшой пистолет, бывший неизменным спутником Даниила на протяжении одиннадцати дней. Полноценно ранить им можно было только в непосредственной близости от обидчика, поэтому для уличных потасовок он не особо подходил. Но одна пуля для собственных целей у Даниила хранилась всегда. Может, пора использовать его по более подходящему предназначению? Никто не будет против, никто не заметит. Зарядить пистолет, взвести курок, нажать на спусковой крючок — как мало нужно сделать, чтобы оборвать свою жизнь. И даже в угнетенном состоянии прикосновение холодного металла вызывало у Даниила неприязнь. Он не сразу поднес пистолет к губам. Задержался. Бессмысленно пялился на выглядывающую из дула пулю. Всматривался в беспросветную тьму, ожидающую его после смерти. Палец на крючке не дрожал, Даниил не боялся, попросту не мог. Никто не сможет помочь. Так надо. Это единственный выход. Правильный выход. Раздался щелчок. В мгновение все вокруг окутала яркая белая пелена, но мир так же резко вернул краски. Голову Даниила отбросило назад, он повалился на пол. Череп трещал. В ушах стоял отвратительный звон, будто внутри набат отбивал свои удары. Перед глазами стояла мутная рябь, но сознание не уходило. Он судорожно пытался глотнуть немного воздуха, но тщетно. Горло заполняла горячая, густая жидкость. Кровь. Она поднималась по трахее, пузырилась на губах, вырывалась изо рта багровыми сгустками. Даниил старался откашляться, но воздуха нет — только мучительный хрип. Он давился, снова попытался вдохнуть, но все, что попадало в легкие — это собственная кровь. "Ты сможешь победить эту болезнь?" — спросила однажды Ева во время их обыденного разговора. "Dum spiro, spero " — не без иронии ответил тогда Даниил. Он задыхался. Тело билось в агонии. Пальцы скребли пол, оставляя ногтями царапины. Зрение тускнело. Шум в ушах перерастал в глухой гул. Впервые за всю эту пытку стало…тихо. Затем новый рваный вдох. Грудная клетка дернулась, проглотив кислород вместе с новой порцией боли. Это его наказание. За потерянный город, за обреченные жизни, за попытку разрушить главное великолепие природы — человеческий мозг. Даниил не смог подарить себе быструю смерть, обреченный мучиться до тех пор, пока силы не оставят его и он не захлебнется кровью.