Часть 1

      Мэл Медарда отказывается думать о Джейсе Талисе с упорством, которому сама могла бы позавидовать пару лет назад. На это просто нет сил. Пилтовер всё ещё в руинах и трауре, мать возмутительно мертва, солдаты Ноксуса мечутся от преданности к презрению, то принимая её, то отторгая. Ночные кошмары душат за горло, пока дневные ужасы шипами вонзаются в сердце. Мантия генерала давит на плечи, золото на коже веет гнетущей тайной. Суровые взгляды напоминают, каково это: всегда ждать ножа в спину.       Такая теперь у неё жизнь. Напряженная, интенсивная, занятая. Нет возможности остановиться и подышать, нет места слабости. Даже редкие письма в Пилтовер, которые поначалу были отдушиной, теперь кажутся занесенным над головой мечом. Предложения не складываются, слова не звучат. Черновики летят в мусорное ведро. Приходится регулярно напоминать себе: в Пилтовере ждут дипломатии бывшей советницы, а не суровости действующего генерала. Ждут искренности, даже не осознавая, что означает её искренность на самом деле.        Мэл и сама, если честно, не знает.        Прошел почти год с того момента, как корабли с алыми парусами отчалили от разрушенного Города Прогресса. Мэл вернулась в Ноксус, намереваясь похоронить мать и убраться прочь как можно скорее, однако родина коварными шепотками заставила её остаться — и это место меняет людей в считанные мгновения. Слабых Ноксус пережевывает вместе с костями, а из сильных куёт сталь в самом жарком огне. Мэл не знает, к какой из этих категорий себя отнести, но она изменилась больше, чем сможет признать, если кто-то осмелится спросить вслух. Стала резче, грубее, жестче; уже не хитрая извилистая линия, а упрямая и несгибаемая прямая.        Каждый угол, который она смягчила для Города Прогресса, вновь заострился. Каждый рефлекс, который она притупила, не колеблясь поднял голову. Изменениям подверглось всё её самовосприятие: если раньше Мэл точно знала, кем является или, по крайней мере, кем хочет быть, то теперь она больше не отличает один свой слой от другого, не разбирает, где в ней заканчивается лиса и начинается волк — границы слишком размыты. Она действует, как грозный военачальник, но думает, как мудрый политик. Смотрит только вперед, но наощупь ориентируется в том, что осталось позади. Живёт войной, но стремится к миру.        Ноксус мог обглодать её плоть, но так и не расколол кости. Потому что она теперь Медарда с головы до пят, но каким-то образом всё ещё Мэл.        (Раньше это было «Мэл, но всё ещё Медарда». Раньше было проще.)       Так что, да. Жизнь у неё напряженная, интенсивная, занятая. Думать о Джейсе Талисе нет ни времени, ни сил.        Однако, и Мэл признаёт это со скрежетом на зубах, главным образом нет желания. Джейс Талис — её ошибка. Не та, которую нужно исправить, а та, которая учит больше не ошибаться. Такие вспоминаешь, когда стоишь на перепутье и боишься свернуть не в ту сторону.       Но это его день рождения, и Мэл не может не думать о Джейсе Талисе, сидя в одиночестве своего кабинета и мечтая о какой-нибудь компании.        (Элора. Она мечтает, чтобы Элора была здесь, непоколебимой страховкой за спиной, поддерживающей рукой на плече, понимающим взглядом, уверенной улыбкой — всем, чем она была и всегда будет в её сердце. О, Элора…)        Ноксианское вино наполняет бокал, окно открывает беззвёздную ночь. Кабинет давит мрачными стенами, но Мэл занимает это место уже почти год и знает каждую тень наизусть. Ей спокойнее в кабинете, чем в личных покоях, потому что личные покои в Ноксусе разительно отличаются от того, что она называла домом в Пилтовере: недостаточно, не то. От кабинета у неё нет никаких ожиданий, кроме разложенных карт с кровавыми границами и мягкого кресла. Кабинет не обманывает.       Итак, она даёт себе разрешение. Джейс Талис — только здесь, только сейчас. Не величайшая из всех её ошибок и даже не самая болезненная. Она может с этим справиться, да?        Ошибиться с целым городом, годами ошибаться — вот, что уничтожает её каждый день изнутри. Не Джейс Талис.        Но Джейс Талис — это мужчина, которого она когда-то любила, и открытая рана на груди, которую она отказывается лечить, чтобы не было повода забыть. Не болит, если не трогать (на самом деле, болит всегда — Мэл просто привыкла), но служит хорошим напоминанием. О том, что никому нельзя верить, что никто не может знать тебя по-настоящему, что никогда нельзя ослаблять бдительность. Что один человек может ранить сильнее армии, что доверие — для дураков, и какой же дурой она была, когда поверила, когда… она…        Что ж.         Вот почему она не желает думать о Джейсе Талисе. Мэл заранее знает: это её уничтожит. Она теперь генерал, и мудрый генерал никогда не бросится в бой, который не сможет выиграть. Сила в знании своих слабостей. Её слабость — Джейс Талис и всё, что между ними было (или, возможно, то, чего никогда не было).        Но это его день рождения.        И она его любила. Несмотря на все «против». Вопреки всем «но». Советница, которой она когда-то была, на этом отступила бы и понесла меньшие убытки, но Мэл теперь генерал. Генерал, попав в засаду, не имеет права отступить даже от боя, в котором, как он точно знает, не сможет победить.        Итак, Джейс Талис. Джейс. Вскрытая рана. Мужчина, которого она любила, даже если никогда не говорила этого вслух. Боялась — много чего. Любить, быть любимой. Принять простую привязанность за любовь. Потерять любовь, в конце концов. Ошибиться.        У Джейса, легко — слишком, это слишком легко — вспомнить, таких проблем не было. В ночи, когда принимал её дремоту за сон, он признавался открыто, а при свете дня подбирал сотню синонимов. Он всё ещё был очевиден в своих чувствах, но давал ей выбор, показывал, что подождёт столько времени, сколько бы ей ни потребовалось. Должно быть, она любила его за это, даже если никогда не могла утверждать с полной уверенностью. Сейчас — да, но не тогда. Тогда Мэл молчала, потому что не знала, не могла знать, что чувствовала, и не хотела врать. Кому угодно, даже самой себе, но только не ему.        И это больно.        Потому что, когда пришло время, Джейс Талис из всех поводов для обвинений выбрал именно ложь.       Тогда-то Мэл и разбилась. Тогда-то Джейс Талис прекратил быть спасением и стал не более чем глупой ошибкой.        Хорошо бы закончить размышления на этом, но — кабинет давит мрачными стенами, и вино такое густое, и золото на её коже отдаёт мягким гулом, и на самом деле нет никаких «но». Мэл просто не может сдержаться. Она любила этого мужчину и потеряла его во всех возможных смыслах, и сегодня его день рождения, и Ноксус вывернул её наизнанку и в то же время показал, как сквозь боль идти прямо, ни на миг не сбиваясь с курса, и она так устала от постоянного напряжения, и у неё… и она…        Она месяцами хоронила эти чувства. Зачем? Чтобы сейчас пасть вместе с ними? Потому что Мэл может сколько угодно злиться на Джейса Талиса, но она слишком хорошо помнит, как невыносимо приятно было ощущать его любовь. До одури опьяняющую. Такую… уверенную и непоколебимую. Её никогда так не любили: открыто, без условий, с уступками. Ненавязчиво. Желанно.       Так, как мог любить только Джейс Талис.        Мэл закрывает лицо руками. В Ноксусе слезам нет места. Она не плачет — но всё внутри неё дрожит, и её магия гудит по всему телу, и её руки чешутся от желания что-то сделать, и…        И Джейс Талис мертв. Ей следует ненавидеть его за разбитое в Комнате Совета сердце, и всё же Мэл вновь и вновь возвращается к тому, какой окрыляющей была его любовь.        Вероятно, это всё была ложь. Любовь Джейса освобождала прежде всего потому, что Мэл казалось: он её понимает и любит вместе со всеми неровными мазками. Но если бы Джейс Талис действительно понимал её, то нашёл бы десяток других поводов для обвинений, тех, в которых был бы прав. Она цинична, недоверчива, закрыта, суровый Ноксус под лоском Пилтовера — у Джейса было множество вариантов.        И всё же он предпочёл тот, который уничтожил её представление об их отношениях. О нём. О самой себе.        Она никогда ему не лгала. Так часто недоговаривала правду, что не сосчитать. Может, иногда манипулировала, особенно в самом начале, но Джейс с упованием купался в славе, которую она ему подала на золотом блюдечке, и никогда не жаловался. Он предъявил ей это тоже — небезосновательно, Мэл может признать. Но он не имел никакого права обвинять её во лжи. Не когда она делала всё, чтобы не соврать ему, не принять своё увлечение за любовь и не обжечь его. Не в тот единственный момент, когда она искала его поддержки, сомневаясь во всём, чем когда-то была, не когда она хотела его защиты — единственный за всё время раз, не когда она…        Когда она…        Мел нервно смеётся и доливает себе ещё вина.        Это всё несправедливо. Она знает это. Джейс тогда был не в порядке, пережил личный ад и вернулся в мир, который ещё можно было спасти. Он видел смазанными цветами, сквозь вспышки и трещины, и умер прежде, чем получил возможность объяснить: это его реальное представление о ней или временная неполадка в системе. Если бы он сказал, что ошибся… Она бы его простила. Не смогла бы не простить.        Но Джейс мертв, и злиться на него проще, чем что-либо ещё.        По какой-то причине её мозг всё ещё хочет вернуться к тому, как приятно было чувствовать его любовь: в теплых взглядах, в оберегающих касаниях, в тонких намёках, во всём. Ей нравятся эти воспоминания, даже если они сопровождаются колюще-режущей болью. Нравится помнить, что когда-то, на короткий период, она была счастлива. Любима.        Боги. Как бы она хотела вернуться в то время, когда не было ничего, кроме перспектив и тепла внушительного тела за спиной. Как бы она хотела вернуться к Джейсу и сказать, всего один раз, на грани шепота, что любит его. В ответ появилась бы эта открывающая зубы улыбка, и засветились бы глаза, и он, вероятно, сердечно заявил бы, что любил её ещё до того, как даже встретил — что, объективно, невозможно, но этот глупый мужчина был до невозможности романтичен. О, она бы посмеялась. И поцеловала бы его с такой нежностью, на которую считала себя неспособной. И потом Джейс шептал бы сладкие признания ей на ухо, и Мэл даже нашла бы в себе силы наслаждаться ими, как теми боготворящими взглядами, которые он дарил ей практически восемь лет. Как бы она хотела этого.        Но Джейс Талис мертв.        Он мертв уже почти как год.        Это его первый день рождения с того момента, и Мэл… она…       Ей следовала найти себе столько дел, сколько вообще было возможно. Ей следовало вымотаться до потери сознания. Ей не следовало запираться в своём бездушном кабинете с бутылкой вина, в угнетающем одиночестве, и позволять себе думать о Джейсе Талисе. Ей следовало быть лучше, сильнее, умнее, и она…        Она не могла поступить иначе. Она не могла по-настоящему думать о Джейсе Талисе с того момента, как Экко давал показания, с того момента, как Кейтлин закрыла расследование. Она не могла — не до этого дня. И, вероятно, больше не сможет — слишком больно.        Но сейчас оно того стоит.       — С Днём Рождения, Джейс, — поднимает она к небу бокал. Голос срывается на шепот.       Она бы простила его мгновенно, если бы он был здесь. Она бы извинилась сама. Она бы прижала его к себе и не отпустила бы до самого рассвета — потому что с лучами солнца ей пришлось бы снова стать непоколебимым генералом, но здесь и сейчас, в темной ночи Ноксуса, она позволила бы себе быть просто Мэл.        Было бы всё по-другому, если бы она хоть раз ответила на его признание в любви? Одно из тех, которые Джейс позволял себе, когда думал, что она спит? Было бы ей сейчас проще или, наоборот, больнее? Столько вопросов. Столько сожалений.       Голова Мэл падает на стол. Она носит этот гнетущий титул генерала, но понятия не имеет, как с этим бороться. Здесь нет пути к отступлению, нельзя просто взять и забыть, как ласково Джейс обходился с её душой и телом, с какой надеждой он смотрел на весь мир и с каким доверием обращался именно к ней. Он был открытым человеком, но удивительно хорошо справлялся с её защищающими стенами. Никогда не атаковал — во всяком случае, ненамеренно. Терпеливо подталкивал и лучше прочих знал, когда отступить.        Он никогда не был её опорой, но он был её тихой гаванью, и, Боги, как же сейчас этого не хватает. Нет ни Джейса, ни Элоры, ни Кино (ещё одна свежая рана, когда же они, наконец, затянутся?), ни даже того дома, который она строила целое десятилетие. У неё гораздо больше, чем ничего, — целый народ, который медленно начинает видеть в Мэл своего лидера, и несколько истинно преданных соратников, — но этого невыносимо мало. Мэл никогда не умела довольствоваться малым.       Только сейчас ей ничего не остаётся, кроме как идти с этим дальше. Прямо и гордо, не спотыкаясь, не опуская головы. Как будто никакой нож, воткнутый в спину, не способен задеть важных органов. Как будто сила под её кожей пугает всех остальных, но только не её саму. Как будто её сердце не покрыто сотней трещин.       Так поступают в Ноксусе. Но, что важнее, так поступает Мэл Медарда — и Джейс Талис любил её способность идти вперёд, отбрасывая проблемы, будто мух. Джейс любил её. Мэл может попытаться увидеть рассвет хотя бы для того, чтобы полюбить себя так же, как он.       Но — не сейчас. Сейчас она, впервые за год, позволит себе по-настоящему горевать. По Джейсу Талису. По тому, каким человеком он был, и по тому, как заставлял её себя чувствовать.