…

 Скажи, Анонимус, кем для тебя был наш отец? Фамильяр долго молчал, вперив в пол немигающий взгляд. Аверин даже подумал, что таким образом див отказывается отвечать на вопрос. Но наконец губы дива шевельнулись. – Всем, – тихо произнес он. – Он был светом в моей жизни 2.5 Императорский Див        И Анонимус не соврал, пускай и таковой возможности у него и не было. Но из всех возможных слов, он без украдки сказал самые подходящие.  Он лично видел, как Аркадий Аверин, становится из юного дарования настоящим колдовским гением. В особенности в тот момент, когда граф, уже набравшийся нужных знаний в академии, приступил к научным исследованиям. Они создали некий новый вид симбиотической связи дива и хозяина. И пускай Анонимусу приходилось терпеть многие вещи: будто бесчисленное количество раз серебро на каждом из участков тел всех своих личин и форм, капли крови на языке, взбудораживающие сознание целиком и полностью, яды, мороз, жар, путы и прочее и прочее.  Аркадий Филиппович будто позволил закрытыми десятилетиями в оковы, могучим крыльям раскрыться до предела. И как бы противоречиво к Аркадию не относились окружающие его родственники, друзья, коллеги и знакомые, Анонимус видел в нём того, кого люди обычно называют Богом.  Новый вид связи. Новая, только-только познаваемая привязанность лабораторной крысы к человеку, вспарывающему ей внутренности. Анонимус знал, на интуитивно инстинктивном уровне, как сильно Аркадий Филиппович доверяет ему. Особенно, когда дело коснулось исследований Пустоши. Коридор туда станет великим открытием для всего человечества, совершенным  благодаря не менее великому человеку. Сколько дней и ночей ушло к подготовке, сколько времени потребовалось для расчетов, перед самым знаменательным моментом. И даже не смотря на всё это, будущее путешествие в мир дивов представлялось лишь размытой картинкой. Нельзя было со стопроцентной вероятностью предугадать, что именно их там ждет. Сам Анонимус почти не помнил Пустошь. Лишь всепоглощающий холод, и лёд, почти начавший выкачивать из новорожденного дива силы. Потом, после призыва, жизнь ограничилось человеческим, теплым миром, где волноваться нужно было за поместье при котором он служил и за людей, живущих в нем. И Анонимус отлично с этим справлялся. Пускай это и было в каком-то роде очень рутинно, но не сейчас. Не сейчас, когда он вновь ощущает на себе сумрачный свет Пустоши. Пускай он чувствовал себя почти без сил, пускай тело начинает ощущать аномально низкую температуру, в том подобии человеческой души его брала гордость. За Аркадия Филиповича, и совсем немного за себя. Сказанное уже после возвращения: —Ты отлично справился -с теплой улыбкой и сверкающими от восторга глазами, было самым главным вознаграждением. ***Сам для себя Анонимус четко определил роль в жизни хозяина, и никогда не посмел желать или позволять себе большего. Пускай Аркадий и был тем самым, которые меняют привычный уклад жизни дива, становятся «истинными» хозяевами. Фамильяр был лишь одним из средств для достижения целей. Фотопленкой, способной воспроизводить то, что на неё записано в точности до секунды. Хорошей, качественной, под руками искусного фотографа. Тогда почему сейчас эта самая пленка оборвана, покрыта чужой кровью и пылью от разрушенного «Вектора», бессознательно сжимает в руках тело Леночки и больше ничего не чувствует? Он же проделывал это столько раз, но почему именно этот, случившийся так внезапно, ранил больнее всего? Это же просто не справедливо и неправильно. По отношению ко всем, по отношению к самому Анонимусу. Как он будет жить, если все что у него осталось, это память, знания и личина Аркадия Филипповича, но не возможность хоть ещё раз поговорить с ним? Мир оказался достаточно жестоким, чтобы сломить его. Оставалось лишь исполнять его последнюю волю, продолжить дело, продолжить быть пленкой. Не смотря на назревающий рассвет, предвещающий новое начало, он освещал лишь трагичную кончину Аркадия и Елены Авериных, и их верного фамильяра, Анонимуса.