Смерть была бы лучшим исходом

***       — Слышь, наследничек!       Лундвар лениво повернул голову, одарив девушку ухмылкой. И в то же мгновение мимо его лица, задев скулу, пролетел нож. Острие вонзилось в стену позади.       Не дав тому опомниться, Цвия налетела на мужчину. Ударила кулаком в горло.       — Не смей его больше трогать! — успела прорычать обозленная, прежде чем Ульвар поймал ее и прижал к себе.       — Не лезь, Цвия!       — Хелев сын! Ты кем себя возомнил, а?! — девушка брыкалась, пыталась вырваться, чтобы нанести новый удар, но новобранец держал ее плечи крепко. — Мразь! — выплюнула дочь Бори. Ругательства — последнее ее оружие.       Ульвар настойчиво стиснул резвую девушку. Лундвар, утерев лицо от крови, ухмыльнулся. Болотно-мутные глаза оценили разъяренную запыханную деву напротив. Огонь в глазах? Жажда мести? Гнилая брань? Было в ней что-то цепляющее, заставляющее желать завладеть ею.       — Как приятно было бы иметь дело с такой сильной женщиной, — хмыкнул наследник, возвращая на лицо враждебность. — Особенно когда она защищает моего братца!       А дальше… дальше рваная распря, перекошенные злобой лица, крики. Фрида рычит имя Цвии, а под колени прилетает мощный удар, сбивающий с ног. Звенит острая сталь. Все, что успевает сделать ошарашенная, — поднять испуганный взгляд на Лундвара. Он был доволен и, казалось, наконец-то счастлив, занося тяжелый топор над хрупкой женской шеей. «Агне…» Мерзкий писк в ушах. «И все… закончилось?»       Нет.       С улицы вдруг послышались полные ужаса вопли. Внутрь забежал запыхавшийся Ивар.       — Монстры пробрались в город!       Вновь крики, суета, Цвию хватают под руку и поднимают с пола. Ивар выводит ее на стужу. Ноги запинаются о льдины замерзшего снега. Кругом — визги, а внутри — клокочет страх.       — Ивар, отряд пошел в другую сторону, — предупредила девушка, но воин ее не слушал.       Берсерк точно знал, что вел ее в нужное место. Ведь ей на войне делать нечего. Кем бы Цвию не хотели видеть Оддманд, отряд и кюн-флинна, в первую очередь она — девушка. Такая же, какой была Ильва. И сегодня Ивар не позволит себе потерять еще одного дорогого сердцу человека. Друга. Цвию.       — Ивар!       — Молчи и переставляй быстрее ноги!       И на свою дурость, она послушалась. Искренне верила в то, что там, куда ведет ее Ивар, нужна ее помощь.       Испуганная Адамина подскочила со скамьи, схватившись за живот, как только завидела в окне приближающиеся силуэты двух берсерков. За территорией лагеря виднелись всполохи огней, бушующих в Каупанге. На улице царил переполох, слышались крики. Воины снаряжали драконов.       Мане, не менее напуганный, робко жался к любимой травнице.       — Я хочу к папе, — скулил мальчишка. Его плечи дрожали, а глаза были наполнены стеклянным страхом.       Адамина ласково прижала мальчика к себе, спрятав его грустное лицо в складках сарафана.       — Форинг освободит деревню, а потом обязательно вернется к тебе, солнышко, — мягко утерла светловолосая дева чистые слезы ребенка.       Дверь в хижину распахнулась. На пороге появились Ивар и Дьяр, которого старший воин крепко держал за локоть.       — Наставник, — встревоженно пролепетала Адамина.       — Адамина, прочь. Уходите с Мане в дом форинга, спрячьтесь там, — строго скомандовал берсерк, заставляя Цвию наконец прийти в себя.       — Ивар...!       — А ты остаешься здесь, — шикнул мужчина, наконец отпуская новобранца.       — Что?!       Цвия насупилась, пораженная услышанным, но воина не интересовала ее реакция. Адамина, осознав, что происходящее не должно ее касаться, крепко взяла Мане за руку и повела мальчика на выход. Но удивленные глаза ребенка не желали терять еще одного друга.       — Дьяр!       Испугавшись за своего брата не по крови, Мане вырвался из рук травницы, схватил деревянный меч и вклинился меж двумя взрослыми, вскинув игрушечное оружие. Ивар неловко отпустил девушку, удивленно взглянув на смелое дитя.       — Не трогай Дьяра! Не делай ему больно! Иначе я… буду драться! — меч дрожал, ровно как и голос юнца, но в глазах его сверкала уверенность.       Цвия мягко обняла храброго Мане и прижала его к себе. Почувствовав, как он напуган, коснулась ладонью мягкой щеки и позволила ему опереться своей спиной о ее бедра.       — Тише, мой маленький. Все в порядке.       — Я буду драться за тебя! Даже с Иваром! — прохныкал мальчик, не спуская глаз с удивленного берсерка.       — Знаю. А я за тебя.       Женские ладони скользнули по юному телу: огладили макушку, щеки, плечи, руки, точно прощаясь. То ли себя успокаивала, то ли младшего «брата».       — Цвия, выполнять приказ! — хмуро велел мужчина, не делая больше ни шага в ее сторону.       — «Цвия»? — удивленно охнула беременная.       — Прочь, — строго наказал берсерк вновь. Травница послушно стушевалась и, схватив малыша за руку, пошла к выходу.       — Дьяр! — заскулил Мане.       Ребенок вытянул ладонь, и Цвия потянулась за ним в ответ. Слабо, почти лениво. От чужих слез заплакать хотелось самой.       — Все хорошо, Мане. Я обещаю, — тихо пробормотала дева, провожая брата опечаленным взглядом.       Мальчишка хныкал, ему не хотелось уходить отсюда без Дьяра. Адамина была едва ли решительнее: у самой разрывалось сердце от страха, от бесконечной череды вопросов. Но материнская храбрость оказалась сильнее. Травница удержала юного воина, и совсем скоро они ушли.       Дверь за Адаминой захлопнулась, и упрямые взгляды вновь нашли друг друга.       — Я должна быть там, среди берсерков! Ты не можешь просто запереть меня здесь, когда я нужна своему отряду! — рычала дева. — Отпусти меня.       — Ты остаешься здесь.       — Нет!       — Да!       Воин впервые поднял на нее голос. От его крика Цвия замерла. Гулко выдохнув, Ивар постарался унять сбившееся дыхание.       — В Каупанге слишком опасно. Ты можешь пострадать. Умереть! А я не допущу этого… вновь, — выдавливал из себя через силу наставник.       — Вновь?       Ивар взял девичью ладонь в руки — ледяные, словно снег. Двое смотрели друг другу в глаза.       — Я потерял родителей, сестру — все, что было мне дорого. Если и ты…       — Нет.       Цвия и сама удивилась тому, как твердо прозвучал ее голос. Она коснулась чужой щеки, сделала шаг навстречу.       — Я не повторю судьбы твоей сестры. Дьяра… я выживу, — твердо убеждала Цвия. — Я докажу конунгу, что достойна быть здесь.       Понимая, что переубедить девушку не получится, Ивар разозлился. Впервые от страха за ее жизнь не смог сдержать чувства.       Шумно выругавшись себе под нос, воин развернулся на пятках и быстро пошагал к выходу. Цвия сорвалась с места вслед за ним, вот только повалил на пол мужчина ее быстрее, чем она смогла то осознать. Заныл бок и левая голень. Не прощаясь, и не прося прощения, Ивар покинул хижину, а затем запер ее на засов снаружи.       — Сука, — прошипела обозленная, ломано сжимаясь от неожиданного удара.       Цвия поднялась на ноги и, мигом подлетев к двери, загрохотала по ней кулаками. Конечно, надеяться на то, что в бесконечном гомоне страха ее кто-то услышит, было очень глупо, но другого выхода не было: в окно не пролезет, через печь тоже не взберется. Но если удастся выбить эту хелеву щеколду…       Новобранец разогналась и изо всех сил впечаталась в дверь плечом, прилагая для этого практически все свои силы. Возможно, если бы у нее получилось сейчас войти в состояние берсерка, она бы смогла разодрать дверь голыми руками, но, на ее удачу, это состояние для нее было настолько же опасным, насколько и лезть по трубе с костром в основании.       — Сука.       Веса не хватало, а тело начинало дрожать от неприятных ударов, но дева не собиралась сдаваться. Потерев ушибленное плечо, она вновь взяла разгон, пока…       — Дьяр?       — Мане! — Цвия бросилась к двери, едва ли не спотыкаясь.       Раздался шорох. Затем — вновь детский неуверенный голос.       — Это правда? Ты… фрекен?       — Мане, пожалуйста, помоги, — виновато шептала дева, но малыш ничего не отвечал. Ребенок молчал, пытаясь принять чужую ложь. Принять и помочь незнакомой «Цвие». — Мне нужна твоя помощь. Очень нужна.       — Ты просишь, чтобы я выпустил тебя? Нарушил приказ Ивара? — голос мальчика все еще дрожал. Он говорил тихо, в самую щелочку двери.       — Да, — взмолилась новобранец. — Хочешь — обвини после меня. Я согласна! Только выпусти сейчас.       Мане сомневался. Но Цвия на него совсем не злилась. Он был всего лишь ребенком, который только и умел бояться да слушаться взрослых. А наглая просьба девушки разбивала все привычные правила сорванца, которого до этого с трепетом воспитывали другие люди. Воспитывали с любовью, чтобы теперь незнакомая воительница ломала зачатки его характера, его послушности.       — Пожалуйста, я прошу тебя. Мане.       Страх захлестывал Мане. Он разрывался между желанием расплакаться и оказаться рядом с отцом. Что подумает папа? Вдруг расстроится? Или, хуже того, разозлится? Вдруг накажет? Или скажет, что разочарован?       Мане развернулся, собираясь сбежать, но застыл…       — Мане, солнышко! — чувствуя, как угасает последний луч надежды, Цвия вцепилась в древесину ногтями, а в уголках глаз собрались свежие слезы.       Дева дрожала, стучала в дверь легко, боясь спугнуть ребенка, а тот все молчал. «Ушел?».       Раздался детский писк. Дикий вопль, холодящий сердце.       — Мане! — тело парализовало страхом, а руки задрожали от беспомощности. — Мане, что случилось?!       — Дьяр! — завизжал, захлебываясь слезами, испуганный ребенок.       Цвия сняла с пояса топор и замахнулась, чтобы рассечь дверь. «Прошу, великий Моди, только бы не хтонь! Прошу, прошу, прошу!» — взмолилась дева, и бог ее услышал.       — Папа...! — Мане пискнул в последний раз, а затем закряхтел.       Голос ребенка продолжал что-то кричать, хлюпая и шипя, но разобрать слов не получалось. Но в этом больше не было необходимости.       Цвия так и застыла: с топором в дрожащих руках, с прилипшими ко лбу волосами, пораженно пялясь на дверь, из-под которой вытекала бурая детская кровь. Она не успела. Проиграла, даже не начав.       В нос ударил смрад свежей раны, а к горлу тут же поднялся непереваренный ужин. Девушку затошнило, а голова начала кружиться. «Мане… Мане… маленький Мане» — эхом проносилось в голове.       А затем скрипнула щеколда. Медленно открылась дверь.       «Великий Моди…»       На пороге стоял он. Лундвар. На его лице не было улыбки, лишь легкое удивление, притворное. А руки в крови.       — Некки растерзала мальца. Рассекла ему шею, — проведя испачканным пальцем по предполагаемому месту ранения на собственном горле, пробормотал сын Орма. — Не выходи на крыльцо, не смотри на него.       Кислород закончился. А все происходящее тут же схлопнулось до одного простого события: Мане больше нет.       Мысль шумным набатом повторялась в голове, била по барабанным перепонкам так, словно бы наследник напротив кричал эту новость ей прямо на ухо, но он молчал.       Тело задрожало и, наконец, отмерло. Дыхание сорвалось, грудь стала вздыматься часто, резко, сердце не билось совсем. Все было как в тумане. Цвия видела лишь одно: издевательскую улыбку раны на шее грязного ублюдка, только что убившего ребенка. Из глаз брызнули слезы, неконтролируемая истерика охватила сердце.       — Х-хелев выродок! — девичьи глаза покрылись красной пеленой ярости.       Не чувствуя собственного тела, Цвия выпустила из рук топор прямо в мужчину напротив, но увернуться для Лундвара не было проблемой. Оружие со звоном вонзилось в опорное бревно за широкой спиной.       Ее трясло, мутило, в глазах плескались слезы. Слезы, не позволяющие разглядеть монстра напротив, разглядеть истинную опасность.       В ублюдка полетело все: склянки, горшки, корзины, столовые приборы — но все было мимо. Цвия рыдала, чувствуя, как сгорает в каком-то кошмаре. Все вокруг нереально, она вот-вот проснется и окажется дома, не здесь. Непременно проснется.       Лундвар не боялся ее. Какой бы хваленой бабой она ни была, она все еще баба. Наследник как-то издевательски расслабленно уворачивался от каждого брошенного предмета, улыбаясь ее бешенству.       Когда у воительницы больше не осталось снарядов, она сорвалась с места, чтобы голыми руками разорвать убийцу, но и двух шагов сделать не успела, как в ее бедро вонзился метко брошенный воином нож. С громким грохотом Цвия повалилась на землю, и шумно вдохнула сквозь стиснутые зубы воздух. Ногу будто кипятком обожгло, рана загорелась изнутри. Дева пыталась встать, но каждое движение лишь усиливало судорогу, охватившую раненую конечность.       — Прежде чем бросаться в противника ножами, потрудись убедиться в том, что в этом деле он не будет лучше тебя.       — Кха-а… дерьма… кусок!       Лундвар смолчал, любуясь предсмертной конвульсией избранной лгуньи. После — скучающе осмотрел хижину Адамины. Простовата, небогата, но в целом хороша. Особенно стол у очага. «Выглядит крепким», — хмыкнул сын Орма.       Цвия захрипела. Горло начало отекать и пухнуть. Лундвар наконец обратил внимание на состояние новобранца.       — Отвар из корня шалфея и листьев череды снимет отравление. К слову, — как бы невзначай поделился он. — Это тебе за брата, — тверже пояснил мужчина.       Теперь все стало ясно. Ее отравили. Этот гад…       Лундвар прошел мимо ее беспомощного тела, рассматривая, как свежевыловленную дичь.       — Фигурка хороша, но выбор мне неясен. В нашем доме бывало много достойных дев, а братец позарился лишь на тебя.       — Убл... ублюдок…       — А я о чем! Сумасшедший, у тебя ведь ни груди, ни бедер. Ты похожа на ребенка. Понести хоть сможешь? — с презрением шикнул наследник. — А на лобке волос отрастить сумела? Хоть что-то от женщины в тебе есть?       — Кх…       Тяжелый сапог приземлился прямо на темный затылок, вынуждая девушку повернуть голову на бок, чтобы не сломать себе же нос. Руки тяжелели, Цвия теряла остатки своих сил, ровно как и тягу к жизни. А Лундвара лишь веселил ее обезображенный болью взгляд.       Собрав побольше своей горькой слюны, сын Орма крепче прижал девичью голову к сырым доскам, чтобы та случайно не дернулась. А затем медленно, метко выпустил струну мутной жидкости прямо на ее щеку. Та потекла ниже, приводя Цвию в холодный ужас. Влажная дорожка ползла прямо к ее губам. Лундвар, наслаждаясь ее страхом и отвращением, вытер о рукав остатки влаги со своих пухлых уст и посильнее наступил на девичий висок. Слюна достигла плотно сомкнутого рта, а после потекла ниже, на пол, смешиваясь со слезами отчаяния.       — Знаешь, что сказал этот наивный дурак, уходя с отрядом? — вдруг довольно хохотнул мужчина.       Цвия молчала, боясь приоткрыть губы. Дышать через нос было трудно, горло онемело, ротовая полость потеряла чувствительность. Зубы уже дважды прокусили бесчувственный язык до крови.       — «Моди, сохрани ей жизнь», — саркастично процитировал младшего брата наследник. Девичьи губы задрожали от боли. «Ульвар…» — И услышав это, знаешь, во мне проснулся интерес. А что такого должна уметь баба, чтобы перед боем просить богов о ее спасении? О спасении той, что в этом бою даже участвовать не будет. Расскажи мне, Цвия.       Но дочь Бори молчала. Сил на ответ больше не было, как, впрочем, и желания сопротивляться. Дышать было все тяжелее, а слезы наконец начали стихать.       Лундвар снял с ее головы ногу и присел к ее лицу. Крепкая рука схватила в кулак охапку влажных волос, задирая одурманенную голову новобранца. Мужчина какое-то время полюбовался своей работой, а затем с улыбкой указал на свежую рану на своей щеке.       — Ты первая начала. Не я, — тихо прошептал басистый голос.       А затем наследник отпустил ее, как наскучившую игрушку, и выпрямился во весь рост.       — Что, боишься, убью тебя? — почти задорно прокричал воин. Цвия продолжала молчать и тихо плакать. В попытке потеряться в собственном теле, абстрагироваться от происходящего, она прикрыла глаза, стараясь не слушать убийцу. Под тонкими веками бегали текста молитв всем богам, каких она только знала. Но она желала не спасения, а смерти тому, кто сейчас смотрел на нее свысока. — Зря. На твоем месте, я бы боялся обратного.       Лундвар схватил бесчувственную за ремни на ее спине и смело потянул в сторону стола. Свободной рукой сбросил все лишнее: чашки, кружки, тарелки — кажется, еще совсем недавно Мане и Адамина ужинали здесь свежеприготовленными лепешками. А сейчас его маленькое тельце стынет на морозе в полном одиночестве. Как же ему было страшно умирать…       Цвия зашлась в новом плаче: чужие медвежьи лапы пачкали ее свежей мальчишечьей кровью. Они с Мане клялись друг другу в дружбе до самой смерти, но не его смерть должна была стать решающей.       Сын Орма бросил деву на стол, а затем, обойдя его с другой стороны, за мятые волосы подтянул ее к себе так, чтобы лишь голова свисала с ободранного края. Волосы рассыпались по столу, спали водопадом ниже, вслед за головой. Дышать было все тяжелее.       Лундвар обошел кухонные столы, рассматривая наполнение оставшихся банок, а затем подошел к очагу, с удовлетворением отмечая наличие в котле кипящей воды.       — То, что нужно, — довольно прошептал он. — Знаешь, как выглядят эти шалфей и череда?       Цвия смолчала. Ее сердце разрывалось от боли, а тело погибало в агонии. Сегодня она умрет, подведет свою семью, Ульвара…       Наследник скучающе изучил содержимое шкафчиков и, найдя необходимое по заботливым припискам травницы, достал один неаккуратный корень шалфея и горсть высушенных листьев череды, рассыпал находки по исцарапанному ножом столу.       После обернулся на Цвию. Слезы, как капель с сосулек по весне, изредка плюхались на влажные доски под ней. Картина не могла не вызывать улыбку. «Страдай», — сгорая от предвкушения, желал Лундвар. «Но не смей умирать раньше срока».       — Готова лечиться?       Воительница продолжала молчать, не смея открывать свой рот.       — Правда, ничего не чувствуешь? Ты хоть пальцами пошевели, — почти упрашивал ее наследник, но все безуспешно. Дура играла мертвую. Внутри забурлила первая ярость. — Позорить нашу семью ты всегда готова, а когда задают вопрос, отмалчиваешься? Нехорошо.       Лундвар снял шипящую воду с огня и занес котел над Цвией.       — Как думаешь, нагрелась?       Вопреки своим желаниям, Цвия не сдержалась, зашевелилась, замычала, пораженная страхом, хотя и тело ее, воистину, поддавалось с большим трудом.       Вот только поздно было. На хрупкую спину брызнула щедрая струя кипятка. Девичий слюнявый визг смешался с шипением ошпаренной кожи. Мужчина усмехнулся, оставляя котелок, а затем вытянул из девичьего бедра свой нож и распорол броню на спине воительницы.       — Горячо ведь, чего не предупредила? — хохотнул сын Орма, едва не обжигаясь сырой тканью.       Тонкая кожа покрылась красными пятнами. Едва просматривались особо яркие покраснения, какие в последствии превратятся в волдыри и пузыри, наполненные мутным соленым соком.       И даже так Цвия выглядела привлекательной. Без одежды стала наконец заметна небольшая, но аккуратная округлая грудь, осиная талия, возбуждающий изгиб поясницы. В голову взбрела безумно интригующая мысль, но мужчина не спешил. Девушка уже молчала. Кажется, Моди наконец смилостивился над бедной: ее рассудок кончался, а сознание терялось где-то позади. Дочь Бори гасла на глазах, и сыну Орма это не нравилось.       Лундвар взял деревянную чашку и насыпал в нее листьев. Затем опустил в нее высушенный корень и залил смесь кипятком. Заклубился пар с резким запахом горькой травы. «Пусть настаивается, наверное», — решил он, вновь обращаясь лицом к деве.       Цвия почти не дышала. Сын Орма подошел к ней ближе и присел на корточки. Теперь их лица были на одном уровне. Грубая ладонь оттянула мешающие волосы назад, открывая бледное лицо на растерзание зеленым глазам. По девичьему подбородку тянулись прозрачно-кровавые полосы слюны, щеки краснели от бесконечных слез, а ресницы сбились в липкие пучки.       — Гадко? — безразлично поинтересовался Лундвар, конечно же, не рассчитывая на то, что девушка ответит. Зрачки дрогнули под ее веками — этого наследнику было достаточно.       Мужчина еще раз коснулся взглядом окровавленных губ, а затем, сам, не ведая, что творит, приник к ним собственными. Цвия коротко промычала, она хотела кусаться, рычать, протестовать, но, кажется, яд был сильнее. Как же силен был Ульвар, если еще и стоять был способен? Говорить…       Лундвар проник горячим языком глубже, переплетая его с чужим, бесполезно обездвиженным, опухшим. «Не кусается», — слабо улыбнувшись, понял наследник.       Отстранившись, сын Орма зазвенел пряжками ремней, а затем вытянул наружу свое достоинство. Член только начинал наполняться возбуждением, простого парализованного тела было ему недостаточно. Два пальца требовательно вползли меж онемевших уст Цвии, желая собрать на себе побольше розовой слюны. После Лундвар вытер ее о свою тонкую кожу, начиная неспешные ритмичные движения той же ладонью.       Лопатки дочери Бори стали вздыматься чаще, она знала, чувствовала, понимала. А значит и слышала, пусть и не была способна на ответ.       — Братец уже успел поиграть с твоим телом? — томный голос откликался в глотке горьким комом новых слез. — Будет некрасиво, если я и здесь буду первее.       Шаг ближе: левая пятерня вновь вплелась в густые пряди девушки, накручивая те на кулак. Поддерживая член своей правой, Лундвар приблизил свою набухшую плоть ближе, а затем почти бережно проник головкой внутрь.       Зубы. Слабо, безумно слабо Цвия пыталась укусить своего насильника, но попытки ее были безуспешны. Лишь слезы продолжали течь по опухшему лицу, раззадоривая мужчину только сильнее.       — Я выбью тебе зубы, если не откроешь рот, как следует, — подсказал голос свыше. В ответ дева дернулась, сжала челюсть крепче, вынуждая Лундвара поспешно ретироваться. Запахло победой, приправленной звонкой пощечиной по лицу. — Я вырежу на твоей спине свое имя, ты понесешь от меня ребенка. Ульвар никогда не примет тебя, сколько не пытайся извиняться. Поняла?       — П-п…       Слушать ее сын Орма не стал. Раздраженно вернулся к чашке с горячей заваркой и, достав оттуда распаренный кусок корня, подошел к Цвие вновь. Коротким рывком перевернул ее на спину, а затем грубо вонзил два пальца в рот, открывая ее челюсть. Не заботясь о температуре напитка, Лундвар влил в деву немного отвара.       Закашлялась, задрожала, вновь захныкала.       — Терпи, может еще научишься, как правильно себя вести с мужчинами.       Цвия захлебывалась кипятком, кашляла от попадавших в горло листьев, хрипела ошпаренной глоткой и стонала. Она не переставала плакать, чувствуя, как шанс потерять сознание испарялся. Сын Орма отбирал его силой, возвращая ее к жизни острой болью.       Затем повернул ее голову на бок и зажал двумя пальцами нос. Для пущей уверенности вставил ей меж зубами две костяшки, а затем повторил попытку орального изнасилования. На этот раз вышло чудно. Цвия могла лишь глотать и рыдать, ощущая, как к ней возвращаются чувства, а Лундвар в свою очередь наслаждался ее горячим горлом. Окровавленный язык оставлял слюнявые разводы на мужской смердящей плоти, колючие волосы лобка болезненно терлись о нос, о мягкие влажные губы, о щеки.       Чувствуя приближение сладкого конца, сын Орма отстранился. Он уважал Цвию за то, что та не прекращала попыток сопротивления, но оттого сильнее хотел наказать за непослушание. Покинув ее хлюпающую пасть, мужчина обхватил член плотным кольцом, вынуждая тело удержаться.       А затем ушел. Цвия потеряла счет во времени, она уже не понимала, сколько лежит без дела. Даже поверила на мгновение, что Лундвар ушел навсегда. А потом ее схватили за лодыжки.       Резким рывком наследник притянул ее к противоположному краю стола, раздирая нежную спину в кровь. Было страшно: ощущения начинали возвращаться.       — П-по…       — Хватит рыдать, — брезгливо шикнул сын Орма.       Разрывая остатки одежды живьем, Лундвар напоминал дикого зверя. Его горящие безумием глаза заставляли понимать одно: «Будет больно».       — Расскажи мне, Цвия, ты еще девочка? — по широкому лицу расплылась противная сальная улыбка. Цвия распахнула веки, заходясь в бешенной череде испуганных вздохов.       — Пож… алуйста…       — Ожила-таки, — довольно вздохнул Лундвар. — Отвечай на вопрос.       — Пожалуйста…       Девушка шептала, кажется, у нее началась лихорадка. На лице смешались страх, слюни, сопли, слезы. Цвия была омерзительна.       — Какая гадость, — прищурился наследник, замечая, как по дубовому столу, на каком принято есть вкусную пищу, благодаря асов за плодородие земель, сейчас растекалась темная лужа мочи.       — Отпусти… меня… — молила пощады воительница.       — А я и не держу тебя. Хочешь идти — иди.       Эта хтонь мерзкая. И всегда хочет одного: либо навредить, либо убить. Но знаешь, кто страшнее? Люди. Никогда не догадаешься, что творится у них в головах на самом деле. О чем они думают или чего на самом деле желают.       Форинг был мудрым мужчиной. Он знал, о чем говорил. В тот холодный, но по-своему теплый вечер его уста глаголили истину. А еще, в тот самый вечер Цвия впервые рассмотрела в Ульваре не просто друга.       Ей нравилось видеть, как товарищ тихо робеет, как улыбается ее, пусть и очень корявым, успехам, с каким желанием тянется ей помочь…       Кто знает, может, никакого шанса у них больше и не было? Может, узнав правду о ее поле, Ульвар разочаровался в Цвие? Может, у них не будет никакого будущего совсем не из-за того, что прямо сейчас творит Лундвар?       — Выбирай сама. Куда мне вставить свой член?       «В глотку себе вставь», — меж бесконечных проклятий, затерялась короткая девичья мысль.       Лундвар раздвинул тонкие мокрые ноги, а затем вновь дернул девушку на себя. Цвия шикнула: через тонкие царапины сочилась кровавая роса, прижигаемая другими выделениями дочери Бори.       — Он тебе нравится? — усмехнулся сын Орма. — Братец.       — Нет.       Цвия соврала уверенно. Находя себя в том положении, в каком сейчас она была, воительница ни за что бы не позволила себе сказать обратное. Она не смела продолжать любить Ульвара. Не после того, что с ней сделал его брат. Более того, она не смела бы даже взглянуть на него вновь.       — Да ну? Неужели он втрескался в такую жалкую лгунью, как ты, еще и безответно?       Говоря это, Лундвар улыбался. Довольно скалился, а сам раздвигал пальцами чужие бедра, бесстыдно засматриваясь на нагое беззащитное тело. Цвия пыталась сдвинуть ноги, пыталась освободиться, но не могла: не хватало сил, храбрости и, честно говоря, желания. Прямо сейчас все, о чем могла поистине желать обезображенная — короткая безболезненная смерть. Было стыдно перед родителями за невыполненный долг, было стыдно перед братом за то, что позволила всему повториться. Было стыдно перед маленьким Мане за то, что не смогла спасти его от рук бессердечного мерзавца. Было стыдно перед Ульваром. За все.       Но больше всего прямо сейчас Цвие было стыдно перед самой собой. За то, что оказалась настолько слабой, глупой и наивной.       «Еще и Ивару пообещала, что выживу и что-то там докажу…» — девушке хотелось расхохотаться. Кажется, на ее устах даже растянулась мнимая улыбка. «Когда он уйдет, если не успеет убить меня раньше, я перережу себе горло тем ножом, что лежит сейчас у очага», — блуждая где-то на задворках сознания, размышляла использованная.       Лундвар пыхтел и потел, вдалбливаясь в хрупкое израненное как снаружи, так и внутри, тело. Его мокрые ладони оставляли грязные кровавые разводы на белой невинной коже. Собственная кровь оставалась тонкими прерывистыми полосами на коже члена сына Орма: его не заботило, с какой резкостью он входил в женский анус, разрывая напряженную кожу.       А Цвия больше не плакала. План смерти ее удовлетворял. Конечно, не в Вальхалу, но главное не здесь. Здесь ей не дадут спокойной жизни. От нее отвернутся. Ее выгонят из деревни за извращения. Да и «спокойной» жизнь больше никогда не станет.       — Х-ха, нравится? — заметив улыбку на лице девушки, выдохнул почти с искренним отвращением Лундвар. — Тогда, пожалуй, я сочту это за разрешение продолжать.       Переводя дыхание, сын Орма покинул бедное тело, позволяя вздохнуть с облегчением и партнерше. Его член уже пульсировал, но наследник всегда любил сдерживаться. Это было его своеобразным актом мазохизма.       Лундвар отошел от стола, направляясь к очагу, параллельно снимая с себя тяжелую кожаную броню. Его волосы успели отсыреть и растрепаться, а в горле пересохло. Вылив остатки отвара в очаг, мужчина набрал себе в чашу немного воды из большой бочки и напился ею как следует. Оглянулся и на Цвию.       Лицо его было жутким, а глаза жадными. А она лежала на спине, поникшая. Веки ее больше не смыкались: воительница прощалась с этим миром, глядя в пыльный потолок. Тело пульсировало ноющей болью. Цвия чувствовала весь запах, окутывавший ее, всю грязь, застрявшую под ногтями, и ее тошнило. Дочь Бори ненавидела себя и сегодняшний день. Она ненавидела Лундвара, но ничего не хотела сильнее, чем собственной смерти, а потому ждала, когда наследник к ней вернется и закончит свое дело до конца.       Подхватив со стола нож, мужчина криво улыбнулся и вернулся к растерзанной. Дева была похожа на раненую лань: светлая, хрупкая, запыханная, истекающая кровью. Пораженная. Кончик лезвия уткнулся в стол, а затем медленно и пискляво пополз ниже, огибая уставшее тело. Цвия даже не повернула головы. Ждала.       — Помнишь, я обещал тебе оставить пару рун на удачу?       Лундвар многое обещал и, к нерадости, выполнял только самые мерзкие обещания. Вернувшись на свое место, наследник опять огладил девичьи колени, раздвигая те шире. Коротко дернул на себя — и Цвия почти повисла в воздухе. Она больше не сопротивлялась, да и острый нож, занесенный над животом, ни капли не пугал. Сын Орма крепко ухватил девушку за бедро, а другой рукой опустил лезвие на испачканную кровью Мане кожу.       «ᛚ» — lagu. «ᚢ» — ur. «ᚾ» — naud. «ᛞ» — daeg. «ᚹ» — wynn. «ᚨ» — ansuz. «ᚱ» — reid. Лундвар.       Клинок со звоном грохнулся на стол, рядом с девичьим лицом. Сын Орма больше не мог сдерживать себя. Бесконечные линии крови дрожали и меняли свою траекторию от каждого надрывного вздоха Цвии. Покрепче ухватив свое достоинство у основания, Лундвар приник к узкому сухому лону. Войти было трудно, но возможно, и тем не менее, девушка отчего-то плакать перестала, стало быть, ей нравится?       Наивная странная мысль поразила мужскую голову, и воин улыбнулся. А может, получится у него? У них.       Цвия первая женщина, что без слез позволила ему вырезать на себе его имя. Хмурилась, когда кожа расползалась в стороны от случайных глубоких надрезов, но улыбалась. На ее животе, чуть ниже пупка, красовалось имя будущего конунга. Кто знает, может потом и на его теле могли бы появиться ее руны? Цвия была сильной девушкой с интересной историей. Возможно, именно такая кюна Лундвару была и нужна? Смелая, терпеливая и безумная. Он у нее первый, а она могла бы стать для него последней.       — Эй, «Жалкая лгунья», может ты уже и в меня влюбиться успела? — горько усмехнулся Лундвар, борясь с тем чувством, о каком, казалось, уже давно успел позабыть: смущение перед предметом воздыхания. — Не хочешь стать моей последней?       Отвечать Цвия не собиралась. Да и что ответила бы? «Нет»? «Да»? Воздух студил свежие раны на животе, слишком безобидные, чтобы те могли помочь ей отойти в мир великой Хель, а она все думала над ответом.       Грубая ладонь стерла с живота девы щедрый слой горячей крови, а затем огладила сухие женские складки лона. Немного подумав, Лундвар даже расщедрился на пару тройку плавных ублажающих движений внутри нее.       Цвия неожиданно дрогнула, не готовая к таким действиям воина. Вместо боли она на мгновение ощутила противное удовольствие. Однако это заставило испытать ее еще более мрачные чувства.       — Принесешь мне наследника — обручимся с тобой, — с улыбкой пообещал Лундвар, а затем резко толкнулся в сжатое тело.       Цвия тихо хныкнула, но совсем скоро отпустила. Сын Орма продолжил грубо проникать внутрь воительницы, разнося по пустой хижине сальные пошлые шлепки. Резкие толчки отдавались внутри острыми ножевыми ударами, но хуже быть не могло. Чувствуя, как приближается долгожданное блаженство, Лундвар крепко хлестнул левой рукой Цвию по бледному лицу, оставляя на ее щеке кровавый развод. Кровь была повсюду: в ней, на ней, на нем, на столе. И на ноже.       Мужчина стонал, хрипел, кусал собственные губы и противно ругался. Называл Цвию своей курицей, своим мясом. Относился к ней и того хуже. А она, подпрыгивая от каждого толчка все выше, как пораженная уставилась на свободно лежащий в паре дюймов от нее клинок. Рукоять была в крови, как и лезвие, возможно, именно этим клинком ублюдок и убил Мане. И именно этот клинок заберет жизнь вонючего слюнявого кабана над ней.       — Кха-а, какая же ты мерзкая и послушная! — дичал над ней голос наследника. — Я сейчас… Сейчас...! «Сейчас!»       Собрав в свои руки все последние силы, Цвия схватила нож и молниеносно вонзила его лезвие в широкую, набухшую венами шею наследника. Брызнула кровь, и Цвия поспешила оттолкнуться, отползти как можно дальше, сбежать от шанса быть пойманной и наказанной. Как минимум: оружие сейчас у нее.       Схватившись за свежий укол под ухом, Лундвар попытался зажать рану, но ему хватило всего пары мгновений, чтобы осознать: уже бесполезно. Удивленный растерянный, преданный взгляд мужчины зацепился за испуганный женский. Наследник тут же исказил лицо в гримасе злобы, ненависти, отчаяния. Его резко ватные ноги зашагали к ней навстречу, заставляя Цвию попятиться, размазывая по столу смердящую грязь. А затем стол кончился, и воительница свалилась на пол. Вот только Лундвар не успел. Упал замертво в футе от нее, раскинув онемевшие руки.       Нагрянула внезапно громкая тишина.       Не ожидая вот такого конца, Цвия оглядела хижину. Стол годится только на дрова, все вокруг придется отмывать от крови всю ночь и, может быть, утро. А вот собственное тело не удастся вымыть и за всю жизнь. Да и Мане…       Сердце затряслось от боли и страха. Конец. Вот, на что была способна Цвия? Вот это она хотела доказать конунгу?       Нога горела от свежего ранения, из ануса текла кровь, из лона — грязная смазка. Живот рассечен десятком тонких царапин, какие наверняка останутся тяжелым наглядным напоминанием обо всем произошедшем. А на душе — пустота.       Выход один. Прямо сейчас Цвия держала его у себя в правой руке. Один такой же удар в шею, только себе, и проблемы, в пределах дома травницы дочери Бори решать не придется. Всего один смелый удар, и будет все равно на то, что здесь случилось. Всего один удар, и Цвие не будет нужно объясняться перед форингом, рассказывая, что случилось с его последним ребенком.       Вот только сделать это… как?       Дева глядела на острое лезвие, а оно глядело на нее. Руки дрожали от страха, а нижняя губа от волнения, что она не справится. Глаза забегали по хижине вновь. Прицепились к очагу рядом с собой — сжечь все вокруг и себя заодно? А вдруг огонь разойдется по всему поселению? Снова нож — а сумеет ли Цвия перерезать себе глотку? Шкафчики с травами — удастся ли найти новый яд?       «Прошу, молю, Моди. Один. Хель. Кто-нибудь!»       Царапая собственные колени, Цвия, как обезумевшая, поползла к шкафам с банками и ящиками трав. Разворачивая все подряд, уже ясно решив, что убираться в хижине придется не ей, воительница искала сушеные ягоды белладонны, сухоцветы ландышей, вороний глаз или листья веха. Что угодно, что было бы способно убить ее, даже мучительно, даже небыстро. Главное, результативно. Но не было ничего. Сладкие варенья, спрятанные от шустрого ребенка, чайные завары, зверобой — все было не тем, все было бесполезным.       Крики боя были все еще слышны, но уже намного, намного дальше. Намного «ближе» прогремели громкие шаги берсерка. Тихая испуганная брань. А затем дверь в хижину распахнулась, впуская внутрь ошарашенного воина с раненым берсерком на плече. Ульвар держал на себе бессознательного Ивара, а в глазах его стоял страх, боль и слезы. Он глядел на все вокруг, как загнанный в тупик ребенок на разъяренное полчище голодных драугров, не зная, за что зацепиться взглядом: за мертвого Мане, будущего конунга или израненную голую девушку напротив?       Тело наставника бесполезным мешком свалилось на землю. Цвия испуганно вылупилась на младшего сына Орма, а он на нее. Вот только дочь Бори больше не видела Ульвара. Вместо него она видела его. Лундвара.       Собравшись духом, новобранец вытер пот и слезы, а затем приблизился к соратнице, снимая по пути шкуру.       Страх сдавил виски до черных пятен пред глазами, и Цвия завизжала, начиная трястись с новой силой. Понимая свою слабость перед вторым сыном Орма, она забилась в конвульсиях, закрывая голову и тело от новых ударов и порезов. Воин так и замер с сырой волчьей шкурой в пальцах, не смея отвести взгляда от искренней девичьей истерики. Там, за стенами хижины шла самая настоящая война. В то время как здесь, у уютного очага разворачивались события не лучше.       На дрожащих ногах новобранец приблизился к деве, садясь рядом с ней на колени. Женский писк не прекращал резать по ушам, а Ульвар не переставал плакать. Теплая шкура укрыла трясущиеся хрупкие плечи, и воин молча обнял Цвию, начинающую наконец затихать. Бессмысленный визг медленно, но рвано превратился в настолько же противные рыдания.       — Я хотела умереть! Я не хочу продолжать это! — запинаясь, захлебываясь собственными слезами повторяла и повторяла дочь Бори, сдерживаемая в руках разбитого воина.       — Все хорошо, все будет хорошо, Цвия, — бесполезно убеждал самого себя Ульвар. Смерть была бы лучшим исходом. ***